Литтл Маунтинмэн

Ученик и учитель ремесла фальшивомонетного. Фрагмент 1

  

" …Применить меру расстрела по отношению

видных и явно уличенных контрреволюционеров,

спекулянтов, грабителей.

В особенности фальшивомонетчиков и взяточников…"

Решение большевистской партконференции.

18 июня 1918 г.

1

Едва дожили до 1919 года с такими рекомендательными формулировками жизни.

Место: Кедровые Боры (это те, что ближе к Мариинской границе).

Вовсе даже не никонианин–отступник и не охальник христовый, – как Вы только что изволили подумать с названия, – даже и не бахвальщик полумесяца – басурман, как вы намереваетесь предположить взамен. И, отвергая третье, то, к чему вы придете позже, он никакой не приверженник Будды. Прочие конфессии даже не вспоминаем.

Малой шутник Никоша Мойшевич, вот же червя подколодная! – кругом успел отметиться и навести тень на плетень: Никоша наравне с отцом стал молится золотому тельцу и потому поставил к стенке лицом все библейские образа. Позже сунул их под кровать, чтоб не видели творящегося на глазах самодельного безобразия.

Дела в мире идут хуже некуда. Клянут Бога во все дырки. Ангелам общего плана пришлось открыть новое параллельное ведомство ЧК(н) – Чрезвычайную Канцелярию (небесную).

Дел у ангелов нынче невпроворот: умирают люди миллионами и на каждого надо завести папку, назначить следствие, закрутить дознание, накопить свидетельства, опросить души живых пока и после убиенных, отсеять наговоры, вычислить преступника, взять его на карандаш, настроить точилку, приготовить клейму, и затеять тайное наблюдение, чтобы случайно не просочился наблюдаемый субъект в страну Рай. Сложная, многотрудная работа! Как бы поспеть! Служба наблюдения во времена революционной гонки распухла донельзя, и ангельский штат прилично пополнился молодыми крылатыми существами, к сожалению неопытными, начинающими членами, юнгами, штурмовиками. Создатель наковал, как всегда из пустоты ДНК, из ДНК новых вестников и прописал обновленному ведомству новые инструкции. А уж как рад предатель Слова Божьего и бывший предводитель ангельского войска господин провокатор Люцифер! Мир грешных человечков, наконец, основательно внял, клюнул и пошел по Им – сволочем, дрянью начертанному, лукавому люциферскому пути.

Под нарами у стены, где Никоша соизволит теперь ночевать в художественном рванье, вместе с бесстыдно отставленными на время иконами, красками и кистями хранятся две любопытнейшие, наистраннейшие игрушки, подаренные отцом с матерью на Рождество. Больше даже, кажется, инициатива шла от отца. Мать почему–то поначалу сопротивлялась. Никоша стоял под дверью и половину беседы расслышал: отец настаивал так, будто от факта дарения зависела жизнь и смерть не только семьи, а всего человечества.

Словом, Никоша оказался крайним в этом странном игрушечном деле.

Волшебные Слон и Волчок (не врёт писатель, сам поверил) спят теперь под Никошиным преподобием кровати в трех мешках, один в другом.

***

Никонианином его в шутку зовет Толстый Вилли.

С некоторых пор Никоша не только штаны об кедровые пни дерет, да на отцовых скамейках трет. Работает истопником так усердно, будто прозябает на карловарских курортах. Топить печь – не привыкать Никошке. Знает он это дело по мамкиной избе, волею судьбы променянной мужчинами на таежную заимку.

Убили мамку красные партизаны не по злу, а жалеючи, год назад, в зиму, по соседскому доносу, когда братья – не вовремя черти повзрослели! – подались кто в белую армию, кто в красную. Разборки долго не вели:

– Где Мойша, где шрифты?

– Нах шрифты!

– Сыновья в гости наведываются? Прячешь сынов?

– Кто кем устроился? Красные есть средь их?

– Один? А остальные кто? Беляки? Ах, беляки, антихриста мать!

А главное: – Бабки где, где золотишко?

Чекист:

– Дамочка, Фуй–Шуй где? Волчок Времени отдай, а! Что, спекульнула? А не врешь? ЧК знает, все знает! В предписании прописано: у вас все застряло. Селифан Ведров все сведенья под пыткой подтвердил. Показать бумагу или на слово поверишь?

– Много чести. Пулю ей в язык сади и весь разговор.

Чекист:

– Все равно найдем, дура мать, чего молчишь? Слоган съела?

Что за черт! Не посвящена Явдохея ни в каких волчков времени и волшебных слонов. Видела только детские игрушки без особых имен.

– Нет ничего, первый раз слышу про Селифана, не знаю, кто таков. Первый раз слышу про вашего Фунь–Шуня. У вас детки есть? Бери другое. Игрушки деткам своим бери. Под кроватями ящик. Вон оне! Берите, гости дорогие!

– Издеваешься? – Хрясь прикладом по лицу.

Стало лицо некрасивым у Явдохи.

– Стой, убьешь ненароком. Как будем отчитываться?

– Сказки все это проклятого капитализма.

– Был бы волчок, удовольствием одарила бы, – говорит из последних сил добрая ко всем детям Явдоха. – Найдете – берите себе, и пусть игрушки эти будут прокляты, если от них зависят чьи–то жизни. Железяки забирайте, которые вам по нраву, все берите – медь, золота нет, бумаги берите, закладные, ассиг…

– Вот же белая блядь!

– Капиталистка она!

– Кровопийца народа!

– Чего? Бумагами хочешь отбрехаться?

– Брильянтами не баловались, работали сами, как могли, – едва вышептывает Явдоха опухшими убами. По развороченным губам кровь течет. Красивые Явдохины губы наливаются фиолетом, пухнут, слизнула течь через силу. – Оставьте, пожалуйста, мне времени пожить. – Поднялась едва, стала на колени, дрожит. Выше не может. Зря приподнялась: лежачих на Руси не бьют. – Не трогайте лица, милые гости: нос вмяли, не поправить теперь.

Не внимают Явдохее.

– Ето, перед етим… может тпрнуть ее разок?

– Я первый в очереди. В тот раз я покойницу е…л. Надоело холодных...

– Сам и довел!

– Свидетелев нету, – и полез лесной воин под ватник рассупониваться.

– А мы не свидетели чоль? Ха–ха–ха.

– Не стесняется своих, ишь разбаловался. Голый пляж нашел!

– Часы гляди! Вре–мя! Тикает, едрень–мигрень. Ночь скоро. Быстрей давай.

– Рассупыжился. Рожа в баню пошла. Греби в зад. Моя очередь.

– Ха–ха–ха.

– Старушку–то?

– Пзденке, попенке, кака разница!

– Без аморалу тут! Стрельну петуха!

– Стойте, стойте, коллеги… Еще пару вопросов надо…

– Отодвинь! Наша она добыча.

– Дырь она и есть дырь. Теплая!

– Обкакалась чоль, тетя?

– Че–то притихла? Жива ль?

Молчит Явдоха. Нос утоп в черепе. Чует: больнее уже не будет. – Трахайтесь еще, я не против.

– Тьфу, морда!

– Приклад об тетю вытри, пока суха она.

Вытер.

– Ох–х–х, матушки, – сказала тряпка.

Хотели еще хряснуть.

– Напружинилась. Кончает. Понравилось.

– Погодь–ка. Дай приложусь к тыкве.

Тыкв не велено пытать. Смысла нет. Вот же несказанно повезло мамке. И к телу не притронулись в третий раз, кончили очередиться: торопились так.

Саблей вжик! – ойкнуть не успела тыква – полоснули наискось с разворота.

Охнул и чекист. Не успел защитить Явдоху. Могли бы в теплом месте поговорить и, глядишь, раскололась бы Явдоха добром.

Сползло со стола ставшее мертвым тело Явдохи. Хлынула кровь рекой через голубкину шею из порезанного полушубка. Кривая улыбка не успела сойти с лица. Бумс! Сложилась на полу мешком. Сдавился и хрипнул воздух из нового отверстия тела. Лицо поначалу с досками слилось. Потом в скользкости повернулось набок, плюхнулось в свое. Так и умерла, будто в радости, будто в любимой игре. В глазах непроявленной пленкой дети и любимый муж застыли. Кухню залило до порога, и в погреб потек алый, пузырчатый Явдохин сироп.

– Вай, вай. – Как теперь писать отчет?

Стали ломать дом. Нашли немного приватно спрятанных бумажных денег. Золотую, приватно погнутую цареву монетку нашли. Ломал ту монету на спор с Охоломоном Федот Иванович Полиевктов, будучи (давненько уже) в гостях у Мойши. Так и оставили на память о Федотовской мощи.

– У них тут богатырь ночевал!

– Все, кончились в хате деньги.

Копать мерзлый огород не стали.

Мастерские хотели пограбить, да только там ничего для лесного прозябания полезного нет. Залезли в подпол, забрались в лабаз, вытащили все съедобное: соленья, копчености:

Безруков Ванька: «Богато живали!»

Владилен Бронски: «Жалко, что трезвенник был».

Заяц–Шофер: «Хорошо хлебушко припрятал, живодер».

Фрам Прытков: «А нам – помирай!»

Бурдыло Стас: «Кулачинище жидовское!»

Хох Грамотный: «Ложка масонская!»

Левка Махер: «Зазря пришли».

Хох Сверхграмотный: «Брешу так, гражданы, жидовьску дипортацыю им всим триба»!

Чекист: «Обосрали мне всю операцию! Сволочи, грубияны, анархисты, простецы.»

Вечерело быстро. Стали торопиться домой ворчливые дядьки. Бочки с вином не нашли: потому что в ульи лезть побоялись. А там всю медовуху только сонные пчелы берегли. Вот дурни–то! В хату ткнули факелом, соломки подбросили. Постояли, погрели руки. Заглянули в хлева, в птичий дом. Курям бошки свернули и по полусумкам распихали. Худую скотину (2 шт. без расп. естевств.) повели за собой в леса. Мычала скотина: жалко им хозяйку–то. А сволочи только хохотали: домашняя де скотинка, хохлятской толщины, ишь, пригрелась к нашенскому сибирскому курорту!

Подошли к лесу, оглянулись: полыхает вовсю мойшин хуторок, озаряет округу, будто праздник какой. Хе–хе, жарко там. Вот снег–то пойдет щас ручьями, словно весной.

Поперлись к освещенному, горячему хутору другие гражданские воры, конокрады–цыгане и бедняки. Но нечего уже взять: все съело пожарище. Двое странных типов приперлись быстрей всех: нерусь на лица, в халатах оба поверх телогрейки, малахаи на бошках, и с кистями. Монгол–шуданцы что ли, китаезы? – воткнули в снег кривые сабли, палатку поставили: будут поутру погреба вскрывать. Шикнули на публику, и разошлась безоружная русская публика.

Ничем, в общем, ничем не смогли поживиться Явдохины соседи на память об работящей семье. Вот беда! Разве что кирпичи от печки, как остынут, смогут еще пригодиться.
--------------------------
продолжение следует

Записи из этого журнала по тегу «ФУЙ_ШУЙ»