Литтл Маунтинмэн

ПарЫж (фр.1)

Moulin-Rouge.jpg
    
Не будем тратить предисловие на объяснение героев.

Не станем распыляться в тексте на выявление характеров: только факты, только стенография.

Да и нехрен с ними такими знакомиться. Вы тут будто в бесплатный цирк сходили, посмотрели на клоунов, всерьёз ничего не приняли: в результате останетесь чистенькими.

А они как бы сначала побудут тут... с оказией, побалуются, покуражат, а в итоге тихохонько растворятся. В литературе. Но не навсегда. Кого-то посетит любовь к некоторым из них.

Но главное: никакого вреда. Ни Парижу, ни читателю, ни человечеству.

Не требуйте с автора сюжет! Что за дела? Что за пошлые штучки этот сюжет!

1

Не откладывая в долгий ящик, начинаем хамить. Ибо е правда жития и никуда от этой правды не скрыться. Тут уж кто сколько стерпит. Привет издателю!

Бумкнула Франсуаза, ответила Маргарита.

– Эй, парни, это одно лицо!

Наклали двадцать восемь лошадей по дороге к базилике кругликов. Века давно раскатали их сначала по Парижу, а ветер и вода позже – по всей планете. А парижане всё равно помнят.

Помнят ещё чётырёх важных птиц XXI века.

Перечисляю. Это, кроме меня, Кирьяна Егорыча – самого пожилого в компании, но на поверку «живчика того ещё» и, разумеется, нумер первого – известного графоманишки, впечатан в парижский пейзаж Нумер Второй.

Нумер второй это Бим Нетотов-Несётов Порфирий.

Странный он мэн, между нами девочками-мальчиками говоря: на вид немножко бомж и по трезвости добряк, то есть человек махонький по толстовской классификации. Зато он удивительный аж «пивной человечищще» по ёмкости потрохов: при неброской, аж нежной фигуре. Это его основной вклад в историю человечества. Остальное по ходу дела. Остального немало, но оно находится как бы в тени мочевого пузыря.

Номер три. Это деловитый и часто рассудительный, но только не в личной жизни, Ксан Иваныч Клинов. Он неподдельный, форматный и уважаемый в угадаевом городе архитектор. Ему пятьдесят с копейками лет. Увы, годы прилепили к нему вполне провинциальный полуживотик, срам прикрыли ситечковыми трусами, чаще всего с цветочками, что вкупе не мешало ему носить звание прекрасного шофёра. Да, прекрасного. Но только за исключением маневрирования в ограниченном пространстве. Последнее касается всех сторон его жизни, исключая, разве что, отношения с бабским полом молодых разновидностей.

И, наконец, уникальный, единственный в мире половозрелый, но слегка задержавшийся в детстве вьюнош Малёха. У этого слегка заторможенного персонажа никаких званий, никаких особых умений кроме бесконечного треньканья на компьютерной музыке, стиль драммбэйс: об этом я подробно писал в каком-то своём романе. Зато он – сынишка последне упомянутого нумера списка путешественников, а это, в нашей автомобильной иерархии, если не замечать возрастов, что-то да значит.

Пронумерованы лица у меня не по рангу, а по государевой воле. Тут, надеюсь, особая расшифровка не требуется.

Для тех же, кто слабо смыслит в писательских номенклатурах, а предпочитает разжёванное, сообщаю следующее: автор любой книжки с героями и статистами внутри, для всех участников навроде Бога. То есть Создатель Мира, нехай книжного, понимэ?

***

Помнят парижане дошлый на самом деле, и только на вид неуклюжий, ксанин автомобиль-гигант Рено-недодефендер.

Это очень даже нетряский урессоренный со всех сторон агрегат, чёрный и блёсткий. С массой внутренних удобств (кроме туалета, а он пивным людям ей богу бы не помешал), с торпедообразным прицепным чемоданом на крыше, с одеялами и тряпичным шмутьём внутри торпеды.

Бултыхалось добро это в девятом году упомянутого века, в канун годовщины летней пекинской олимпиады, параолимпийский хвост которой Кирьян Егорыч имел удовольствие подержать: за самый кончик.

Одеяла же начали своё живописное бултыхание ещё в России, ровно 9 мая, то есть в русский День Победы.

В путешествии я, то есть Кирьян Егорыч, иногда Киря, кроме навигации и заведования общаком, директорствовал крепёжными винтами белого металла упомянутой барахолки.

По части всего откручивающегося я с детства был большим докой. И даже постарев, как бы само собой разумеещееся, был назначен самым ловким из всех тех, кому можно доверить ответственные дела, особенно происходящие на приличной высоте.

Происходили мои нередкие манипуляции практически ежедневно, по нескольку раз, ибо всегда требовалось найти что-либо из тряпья, чтобы то подложить под голову Порфирия Сергееча, дабы избежать путевого инсульта. То протереть бока недодефендера. То почистить запылившиеся колёса. То прикрыть колени, а то кондиционер продувает молодому коленки, а мама не велела простывать.

Происходили высотные манипуляции в условиях отсутствия стремянки, лазательного каната и тому подобных принадлежностей, чем принято снабжать монтажников, но никак не Кирьяна Егорыча, который, как известно, являлся близким родственником эльфов с крылышками, хоть и в предпенсионном возрасте.

Непрыткому Малёхе таковское, будто бы исключительно мальчиковое дело прыжков по крышам авто, поручить не представлялось возможным: мальчик по молчаливому согласию отца курил дурь. Курил концептуально. Тут непрыткость его как бы испарялась. Зато это повод к общественному недоверию: в плане его надёжности как равноценного партнёра.

На последнее самому Малёхе было ровным счётом наплевать: оно как бы даже и удобно: ничего не поручают, спасибо, старички!

А задача у гражданина-автоагрегата Рено была серьёзной: четырнадцать тысяч километров пробега зараз это не шуточки, а настоящее тестовое испытание в реальных условиях.

А также, если отвернуться от технических надобностей, которые мы обсуждать подробно не будем, поскольку за это издательство железно не заплатит (ещё и потребует выкинуть), предстояла проверка товарищеского фактора: чтобы всё как в космосе.

Но и целостность автомобиля имела место быть в списке условий успешного европейского трек-рейда.

Париж тут был просто самым центральным пунктом в маршруте и одним из «якорей».

По взятии Парижа (всё как в кампании 1812 года) путешествие уже называлось «возвращением на родину» в присутствии мисс Грусти. Правда, у нас, оно происходило по извилистому маршруту: чтобы было интересно с Грустью обжиматься, а не трахаться абы как.

Итак, одеяла не единожды вытарчивались сквозь щели. Одеяла это твари хуже тараканов: ну не любили они лежать на одном месте. Всю дорогу стремились вылезть наружу, чтобы удостовериться: всё ли у старушки Европы в порядке.

В России ещё туды-сюды. В России они – одеялки непользованные ни разу, вот зачем везли? Для пригруза? – полёживали себе почти что смирненько.

А началось в аккурат между Брестом и польской границей.

Но и там мы беду быстренько вычислили. Таможня, разумеется, помогала чем могла, они собственно и заметили, и остановили прыткий наш разбег на самом старте. И усердствовали: с недоверием, вглядываясь в наши лица и перетрясывая наличные, в особенности также в поисках зараженных российскостью вшей, а также для обнаружения международной наркоты.

Ну, ей богу, верхний чемодан это самый любимый предмет у таможни! Любых стран! Оттого как на самом виду, и треплет по этой причине пытливо-эстетический таможенный взор.

Никто даже и не подумал взрезать шины, чтобы найти то, что так безуспешно искали снаружи.

И примерно так же было на обратном пути: съезжая с парома Любо-Росток-Хельсинки мы обнаружили чемодан приоткрытым.

Будто ночью кто-то из бдительных финских шпиёнов тайно прошаривал наши вещи: видимо в поисках партийных сокровищ и нелегальной русской литературы морально-подрывного воздействия.

А русские, между прочим, оба этих пункта могут, судя по количеству удачных революций.

А мы все были условно истинными русскими. Кроме Бима, в которого дедами его внедрено было немало башкирской кровушки.

А не было у нас таковского запрещённого добра, ха-ха и ха.

Мы были чисто агнцы.

Мы ехали смотреть заграницу в микроскоп, а не воевать с ней бомбами.

Даже внешней, даже поверхностной, даже разведкой это назвать невозможно – чистое, даже тне особо усердное любопытство, абсолютное проветривание мозгов, проба «ихнего пива», истребление заработанного в канун кризиса: честнее и рукопожатнее нас не было вообще никого – на евротрассах того года.

***

Но вернёмся к таракано-одеялам. Случаев самопроизвольного приоткрытия люфтваффельного чемодана было три.

ТРИ!

ЖДЫ!

Небо в свидетелях!

Сначала на немецком автобане: красное одеяло всторчнуло. И моталось в виде флага Победы, нам невидимым, ибо над головами моталось, а между чемоданом и головами находится глухая крыша авто.

И тыкали нам по этой причине пальцами германские шофера многоэтажных фур, обгоняя нас. С высоты их кабин наши промашки с одеяльным флагом Победы были как на выставке-продаже достижений СССР.

И встречники фур туда же: тупые сумасшедшие! Лас-Вегас Хантера С.Томпсона отдыхает.

А эти амфетамином со смехуёчками заправляют бензомозги ночных дублёров!

«Эй, русские, тут вам не дорога на Рейхстаг!» кричали.

А мы не понимали ни черта: так быстро они промахивали мимо: гудок, палец у виска, палец куда-то поверх нас… и вот их уж нет.

***

Меня французы запомнят пуще остальных моих товарищей: по этой писанине – не шибко ласковой в отношении их любименького Парижика.

Уэллс, Уоллэс, Готье, Рид и прочие хорошенько проехались по нашей России, в отместку и я не стану любезничать. Но и врать не собираюсь.

Я тут побуду пока на страницах за фокального, считай, главного кукловода, то есть парня, дёргающего ниточки персонажей. Париж тут фоном для раскрытия образов русских провинциалов. Может и в обратном порядке срикошетить, но повторюсь: Париж всего лишь фон, а там как получится. И пусть название никого не смущает. Здесь ни грамма туристики.

А кто из западных читателей не вписывается в концепт, это его личное дело, ему светит всего пара вариантов: секирбашка или переползание вирусных русских тараканов в его глупую иностранную голову. Читайте справочник по «Тараканистике» Pol_Ektofа.

Вот так-то вот!

«Фокальный автор» это круто – хоть термин и не мной придуман.

«Очень это французской нации нужно – помнить всяких приезжих! Да такой нации и нет», – отвечаю я французам, чтобы показать: сам, мол, подкован, и всё у меня тип-топ, особенно с головкой, особенно с верхней; а нижняя сама по себе, и я за неё не отвечаю. И даже имени у неё нет: не то что у Бима. Который всему на свете даёт прозвища, включая части тела… ну-у, кокушкам там, морковке, заднице – это братки Левый и Правый, носу Сувальник, ушам это, разумеется, Пельмени, предпоследней паре зубов, за которые прицепляется вставная челюсть, и пыр.

Челюсти тоже как-то именуются, но я точно не помню. Кажется, он назвал их последним разом будто Днепрогэсом на Енисее. Но могу ошибиться: Бим не акцентирует.

А пара цепляльных зубов это «Пороги».

Чудак! Как может Днепрогэс, если сей нонсенс допустить географически, стоять на порогах? Они что – великаны?

У Ксан Иваныча подобного не спрашивал. Ксан Иваныч – мэн серьёзный. Бывает иногда. Когда не касается темы «подлюбстись на стороне».

Ха-ха-ха! Как я наколол читателя. Слова в кавычках, не где «подлюбстись», а где речь об «очень французской нации» (четыре абзаца назад), вовсе даже не мои – как я могу наезжать на того, кого толком не знаю?

Эти слова изначально принадлежали самому настоящему французу. Даже, можно сказать, французу из французов – Луи Фердинанду Селину. Во как!

А теперь эти слова – по опубликованию версии стали моими, и отвяньте на счёт плагиата: это лично мой выбор.

Воровство текстов со временем превращается всего лишь в перевод: с одного языка на другой. А любой перевод это уже уникальное творчество.

Пусть сотня переводчиков попробует перевести что-нибудь с китайского. Уверяю: не будет ни одного повторения! Всё индивидуально: как любая история любого народа и любого государства, как любой мал-мало расхожий миф.

Всё претерпевает изменения – при каждом переводе, при каждой новой временн0й, фольклорной, личной интерпретации.

Каждый писатель, историк, рассказчик привнесёт в исходник столько своей тараканной, а то и заказной мишуры, что первоисточник можно будет обнаружить лишь по несокрушимым меткам уровня «незыблемой формы условно вечных египетских пирамид», вечность которых, как ни верти, а тоже условна: всё дело в величине хронометра. Но внутренности же внешней формы будут всегда индивидуальны.

На то и нужны расхитители, археологи, наполеоны (создал феномен туристического Египта, подкинув к фараонам фальш-антиквариату), фальсификаторы (уровня Поджо), интерпретаторы (например, гуманисты Реннесанса – хуэтизаторы антики, включаю историю, для них история железобетонно была литературой частного пользования – никак не наукой, пожалуй и правы они, только чересчур уж как-то оно!), иезуиты обыкновенные, ватикановы архивы, мемуаристы государевы (уровень Ивана Грозного – вот же мастер исторической беллетристики: сам историю создаю, сам же и описываю) и музейщики-анналисты (не путать с аналом, у меня же тут два «н»), псевдоучёные (уровень Фоменков, Задорновых, Морозовых – тут слов нет, одни глубокие вздохи и истерический смех).

Так что шансы запомнить этот рассказ есть. Вернее, его «парижскую схему с сибирскими пройдохами».

А внутренности каждый раз будут слышаться по-своему.

Глядишь, кто-нибудь даже улыбнётся. А кто-то сблюёт. Или полюбит на всю оставшуюся жизнь. А что? Не исключено!
--------
продолжение следует. Весь текст  повести формируется под тегом ПарЫж.

Записи из этого журнала по тегу «ПарЫж»