Литтл Маунтинмэн

ТЕЛЕФОН С ТИХИМ ДОЗВОНОМ (3.1)

телефон с тихим Old exposure бордюр-виньетка Old Текст (3).jpgРассказ выложен порционно. Прочесть его по порядку можно нажав тег Телефон_с_тихим_дозвоном. Ежели искать по календарю, то зайдите на дату 21 июня 2016 г.

.....................................................................................................................
3.1

Другой уж раз. В офисе Ксан Иваныча.

– Не падал я в пролёт, бляндрой буду! – сочинил неведому зверушку Тритыщенко. – С меня бы вы в тот раз и костей бы не собрали. Я в этом Тобольске знаете, как ослаб!?

– Как?

– Шесть кило потерял.

– А кости?

– Что кости?

– Кости к делу не относятся. Кости отдельно. Их же кормить не надо. Им соли давай. И сахару немного… для размягчения, с крахмалом. Ну, может ещё чипсов с картошкой. Типа два в одном…

– Ты врач? Рентгенолог, ёптвумать?

– Нет.

– Вот и дурак ты, Порфирий. Мне вообще нах снова в пролёт, мне ещё тыщу квадратов надо записать. В Тобольск уже пора ехать… а я вот… а теперь рука вот… Правая рука, блЪ, я как сейчас и что, и кто я теперь?

– Сам виноват, – подстрекает Бим, – зачем по офису шарахался?

– Обычно. В туалет ходил…

– Вот и сходил… аккуратней надо в туалеты ходить. Поди, на первый этаж попёрся или на кровлю... звёзды смотреть… с фуй-шуем в руке. Махал наверно по сторонам и всяко фигурно выдрючивался? Через парапет в прошпект пробовал дострельнуть? Достигла струя? Ветер был? Под сорок пять градусов надо. По баллистике… с поправкой. Знаю я тебя… фокусника. Малограмотного. Ми-Кудо ты наш. Стрелял вдаль? А по голубям? А фонтан проектировал? А-а-а, художникам не доверяют…

– Дурак ты.

Не доверяют, не доверяют. Читал Кирюхину книжку? – достаёт Порфирий.

Мне он ничего не давал.

А знать всё равно надо, с укоризной сказал Порфирий, товарищей своих. Весь мир его Фуй-шуя читает и уважает, Нобеля обещали дать в пятнадцатом годе…

Ха! Светка не даст. Она «неженское лицо войны» переписывает по-новой, каркает Эвжений. (Накаркал гад!)

Накрайняк Диккенскую премию, не сдаётся Порфирий, в Лондоне, на днях вот уже… Бумагу показывал, правда это! Понял?

Понял. Врёт он всё.

Бумагу, говорю, видел. С печатью. Всё синее…

Сам ты синий. Веришь всякой чепухе. Обещалки это. Ничего не будет…

А ты, будто падла… отдельный от народа, не читал, продолжает дожимать Порфирий, это, думаешь, хорошо?

Он мне не товарищ, а просто знакомый…

Порфирий продолжает подзуживать Евгения: «Романтика же, да? На крышу! Посцать-да? Эффективную мелиорацию, под звёздами, в ночь Быка, ха-ха-ха! Вот Ксан Иваныч-то узнает, как его личную крышу обоссали. Течёт ведь крыша-то! Может, и обнавозил заодно? Пованивает ведь. Вот сходи, удостоверься!»

– Я, я, я… почём мне знать, куда я ходил… Звёзды твои мне нах.

Можно хоть «заякаться», а дело уже сделано: правая рука, рука-добытчик у художника сломана.

– А у тебя сколь подмастерьев щас? – начинает приближаться к новой сути дела Порфирий Сергеич, – пользуйся, блЪ, случаем… ты ж не один там?

– Только и придётся… подмастерьями… теперь, – отвечал Тритыщенко. – Левой рукой писать фрески сложно.

Он – гений и большой теоретик искусства! Но он может и своими руками. Вернее, так всегда и делал. В денежном выражении так даже пользительней: начальник и мастер-трудяга в одном лице. Здесь на родине он в краткой командировке. Чтобы отдохнуть. Вот и отдохнул на товарищеском юбилее. Он – главный на всех стадиях худпроцесса. Набрасывал эскизы, согласовывал, утверждал сюжеты в пропорциях и на конкретных плоскостях, составляемых в развёртки. Штудировал Библии. Находил ошибки в датировках. Нашёл лишних триста лет. Спорил с попами. Оспаривал приоритеты художества над церковной схоластикой, всегда имеющей многочтение, а отсюда и изъяны. Цвет у Тритыщенки управлял всеми призрачными божественными идеями. Можно сказать, что цвет в его транскрипции был в чем-то выше даже самого Господа. Господь, не имея возможности проявиться лично самому – таковы Боговы принципы, – через цвет Тритыщенки являл народу своё христовое настроение. Аргументация получалась будто бы убедительной. И попы, не особо доверчиво хмыкая в бороды, соглашались. Показывал картинки архиерею, и тот даже смущался перед напористостью Тритыщенки.

Тритыщенко задавал тон в красках, подбирал цвет фонов и подмалёвка, с которого ему плясать удобней. Правил итоги ма'стерской кистью. Микеланджело – Рафаэль – Врубель – Эвжени Тритыщенко! – все толкаются гениальными локтями в первом ряду Театра художественного любопытства.

Только иной раз отмечали друзья–архитекторы некоторые изъяны пропорций, химический, чисто тритыщенковский сизый со слабой болотистостью колорит, который к Андреям Рублёвым никак не может приспособиться… Умбра, охра, сепии, глауконит, прочие болотные краски в магазине ни хера не сто'ят! Может поэтому?

А тройные шеи: что за блЪ! Чем кормил Тритыщенко Святых лиц? Зачем извращаться над шеями? Складки драпировок в одеждах Святых заворачиваются наиборот: кто его учил? Что за антиперспективы и антитени? Вывернутые иллюзионные формы. Кооперфилд! Зачем так шутить под святыми иконами! Если в провинции, то обязательно подшутить надо над провинциальчанами, что ли? А они в провинции, может, ещё пытливей ватиканских отступников…

– Антиперспективы широко отмечены в древней иконописи, – говорил Тритыщенко. Тут греха нет, а всё дело в личных интерпретациях.

– Это не значит, что все надо в трёх плоскостях вращать и шеи превращать в кишки, а кишки в дождевых червей – отвечали наши. – С таких святых псевд блювать охота!

– Вы мои последние работы не видели, – отбивается крепкий на всякие дурацкие нападки Тритыщенко. – Хотите слайды посмотреть?

– А есть?

– А что ж. Сейчас флэшку найду и будет.

(продолжение следует)

fрэндить автора pol_ektof