Литтл Маунтинмэн

Джон Барт. Всяко третье размышление. (1.4) Сложные конструкции

006 (3).JPG
1.4

Прежде чем приступить к «атомизации» последующих текстов Барта, хочу всё-таки остановиться на ярчайшей черте Барта-писателя такой, как относительно сложные конструкции предложений. Ибо, этот свойство текстов Барта не то, чтобы совсем уже «достало», а просто идёт откровенный «спотыкач». И это скорее недостаток, нежели достоинство или простительное "своеобразие".

Для того, чтобы понять Барта в таких словесных конструкциях не достаточно обычной аккуратности чтения, требуется сверхаккуратность. Попытки осилить текст кавалерийским набегом к ясности вообще не приведут. Кроме аккуратности требуется буквально кропотливость вычитки, чтобы не пропустить ни слова – это свойство с некоторой натяжкой можно отнести к плюсам – дабы не пропало ни крохи с Бартовского стола. Похоже, что Барт так просто хочет, потому что он Барт.

При этом нет в текстах каких-либо особых литературных изысков – язык Барта относительно лапидарен, в частности, мало новых словообразований – а словотворчество это свойство, характерное для постмодернистов. Во всяком случае с «Поминками по Финнегану» и даже с «Улиссом» Джойса в отношении новых слов, для расшифровки которых требуется напрячь мозг и при этом потерять суть предложения, - никакого сравнения.

Тем не менее некоторые многосложные предложения Барта конкретно «достают» читателя. В этом особенность Бартовского стиля, по крайней мере, в этом произведении.

Негоже некоторым графоманам без специального образования обсуждать стилистику мэтров.

Однако, если отбросить ложную стеснительность в сторону и принятья за обыкновенный «школьный анализ» на уровне советов учительницы литературы типа «чтобы сделать меньше ошибок при расстановке знаков препинания я советовала бы сделать так», то можно отметить именно «навязчивую, по-стариковски шамкающую, старомодную до средневековости громоздкость».

Её легко можно было бы избежать, если не ставить себя нахально (а не по неграмотности или испытывая ненависть к учительствующему читателю) в презумпционную позицию «я мэтр, и читайте меня такого, какой я есть».

Вот пример из недавно прочтённого.

«И случилось так, что внимание Дж. вследствие сего раздвоилось: один, так сказать, глаз его смотрел в путеводитель, описывавший дом, к которому они уже подходят вплотную, другой - на предмет этого описания, отчего пострадало, по крайней мере метафорически, его пространственное зрение, - и в результате Дж.И.Ньюитт неправильно оценивает необычайно высокие ступеньки дома, промахивается ступнёй мимо одной из них, теряет равновесие, восстанавливает оное, но с изрядным перебором, оступается и оскальзывается или оступается, шагнув вперёд, и оступается снова, отшагнув назад, и наконец падает ничком – от его стараний устоять на ногах карта, путеводитель и блокнот разлетаются в разные стороны – и врезается лбом в закраину ступени, обдирая попутно левую ладонь и правый локоть и корёжа, но не ломая вконец носовую перемычку его безоправных очков».

В общем, как вы видите, довольно читаемо, ничего сложного. Никаких новых словообразований. Но какое-то гаденькое чувство, что тут что-то не то.

Чтобы легче оценить этот пассаж попробуем представить, что написал это никакой не великий Джон Барт.

Во-вторых, ради холодной объективности, отбросим версию, что Барт «шарит» под старичка Ньюитта, страдающего великоречивым косноязычием якобы для стенографической точности и выявления образа.

Ведь, в конце концов, можно и не отказывать герою-старичку в его стремлении к пышнословию, а образ всё равно сохранить. Ведь мы читаем не прямую речь Ньюитта, а как бы его вольный мемуарный пересказ, аппелирующий к абстрактной публике, а не к самому себе для черновой читки под одеялом, когда можно было бы простить что угодно. Тем более он филолог и профессор, следовательно, на досуге можно было бы озаботиться об удобочитаемости.

Короче так. Представляем, что это написал не Ньюитт и Барт, а Петя Безфамильный, и выставил своё творение на русском сайте «Проза.ру».

Также представим, что к этому творению прицепился никакущий графоман, полагающий, что он «шарит» в русском языке, орфографии, и в литературе в целом. При этом он хамит, чтобы до Пети лучше дошло.

Вот что он пишет.

Петя, главное замечание к этому отрывку такое (извини за грубость, иначе не могу), что нахрена такие подробности? Кому они нужны. Ведь ты не битву при Ватерлоо описываешь, а всего лишь падение на ступеньках. Что за школьные замашки считать, что кому-то интересно знать - какой именно ногой ты оступился бесчисленное количество раз, какую ты руку поранил и в какой последовательности. Ведь ты не Наполеон, где такие подробности могли бы заинтересовать историка! Ведь ты не преступление расследуешь, где именно так дотошно и пишут, а то и ещё хлеще. Поменьше пафоса, Петя! Нахрена ты пишешь о себе от второго лица? Думаешь, это тебе придаст важности? Нихрена, Петя, важности тут никакой. Я вижу тут старание молодого человека выглядеть как-то поизящней при попадании в неловкую (до неуклюжести) ситуацию. Иначе, к чему тут высокопарность, употребление всяких слов типа «оное» - ты что, паря, в девятнадцатом веке живёшь. А как сообразуется девятнадцатый век с молодёжными словечками типа «врезается» - ведь это же словообразование характерно для века двадцатого. Хочешь сказать, что тебя неточно перевели с английского?

Может оно и так. Но, Петя, какого хера ты всю свою нелепую историю с падением затолкал в одно предложение? Думаешь, от этого оно станет выглядеть короче и сообразно кратковременности этого случая?

Ничего подобного, Петя! Все давно поняли, что ты обыкновенный лох, и что лох оступился, и что лох расписывает своё лоховство в героическом стиле. Отсюда вся велеречивость.

Никакой ты не постмодернист, Петя, а обыкновенный фантазёр. И пишешь ты так, будто ты в восьмом классе средней школы и пишешь письмо девочке, чтобы твои бытовые синяки выглядели как боевые раны.

Сходи к учительнице, Петя, и пусть она тебя научит укорачивать предложения.

Оценка «три», Петя.
(продолжение следует) fрэндить

Последние записи в журнале