Литтл Маунтинмэн

А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК? Гл.3 Соломоша

остров Готланд. Точка А 1 (3) 600.jpg
Гл.3 Соломоша

Вот кошке, например, – проверено на Соломоше – ей абсолютно наплевать, что у вас там творится в мониторе. Вместо вида города я ей как-то раз на экране демонстрировал сочнейший кусок мяса, а потом жарившиеся шкварки со звуком. Ей такое мясо и шкварки полностью пофигу. К шипенью шкварок безразлична. И это в то время, когда я с виртуальных шкварок слюной истекаю! Представляете, какая разница в воображении у людей, то есть у меня, и у животных. То бишь через мою опытную (в смысле «лабораторную») Соломошу я доказал разницу в силе воображении у человека и животного.

В следующий раз я показал ей котов. Со звуком и без звука.

Когда без звука, то ноль внимания. Она, может и видит там что-то шевелящееся – например, кот – а у неё в это время гон. Так ей пофигу мой экранный кот. Ей, даже если что-нибудь съедобное показать, например мышь… Правда, не пробовал с мышью… или, положим, скотобойню с мясом, и с живыми пока коровами, так она вида сто процентов не подаст. Даже будет демонстративно поворачивать башку в другую сторону от монитора. Но, в уме-то явно будет считать меня дураком. Визуального мяса ей не то, чтобы не хочется испробовать, а даже не видит она его: глядит сквозь экран. Мерцание точек она не понимает. А ей, сто процентов, видно мерцание точек. Но! Изображение, составленное точками, и именно в такой частоте появления на экране, хоть в герцах, хоть в чём, она уловить не может. Она не обезьяна. Обезьяна – та похитрей. Но нет у меня обезьяны для опытов. И даже для простого сожительства… рядом, рядом… обезьяны тоже нет.

А вот другая картина становится, если включить мяуканье виртуальной кошки, которая по ту сторону экрана голодна и хочет мяса. Этот опыт я проделывал. Так наша наторелая в испытаниях Соломоша будет поначалу это мяуканье слушать, стричь ушами, лизать не подходящие случаю места, и дуреть, дуреть, пока не надоест, или пока не удостоверится, что динамик и кот это не одно и то же. И даже обойдёт вокруг монитора, чтобы обнаружить мявкающий объект, а в сам экран всё равно не посмотрит. Ну, не интересно ей это!

Нет у кошки ни разума, как у человека, ни, тем более, фантазии. Это я про то, что кошке чувства… а особенно реально пожрать и начихать на эти чувства, важнее, чем разного рода картинки, тем более в каком-то экране, который ничем вообще не пахнет, и наплевать ей на прочие человечьи выдумки.

Хотя, кто его знает… Это я уже про людей и про Гугл-Землю, не про кошку. С кошками будто разобрались. Пора возвращаться к оставленной на пять минут теме…

В общем, прелести Гугл-Земли до меня – человека разумного – таки дошли.

Следовательно, и до другого такого же вроде меня обормота дойдёт.

Я же не особенный от всего прочего человечества.

Особенностей у меня всего две.

Одна это та, что Я ЭТО Я, и реально чувствую боль внутри себя, а также снаружи себя, если по мне, положим, треснуть палкой, или воткнуть в брюхо копьё, а все остальные для меня всего лишь движущиеся картинки.

А также при определённых условиях эти живые картинки могут на меня влиять: ибо я как бы член этого человеческого стада, хоть и прячусь под маской «себя» – живого и с нервными окончаниями клеток. А ежели кто по-серьёзному вознамерится воткнуть в меня военную палку с остриём на конце, то тут уж я, не разбираясь, картинка он или реальность, постараюсь воткнуть в него что-нибудь подобное, и постараюсь сделать это на полсекунды раньше. Так-то вот.

Вторая особенность у меня это то, что я не демонстрирую перед людьми свою первую особенность. Это не только чревато, но также как бы, мягко говоря, несколько нехорошо выпячиваться перед себе подобными.

Когда я стал публиковать свои прозаические штуковины, то некоторые из моих друзей чуть ли не накинулись на меня: как я, мол, посмел писать вообще, ведь у меня же другая профессия. Да какое, мол, я имею право сравнивать себя с классиками… – а я и не сравнивал, я  на них просто равнялся. А на кого мне ещё равняться, на тех графоманов с подворотни что ли, которые обописали все цоколя в квартале и написали глупые трёхбуквенные слова? На них что ли? В общем, по ихнему, так я возгордился. И, опять же по-ихнему, прежде, чем не напишу чего-нибудь стоящего, я не должен задирать нос (по секрету: я и так не задираю, и, надеюсь, не стану задирать никогда – по первой и главной причине, а остальные в таком случае и не нужны: я просто не успею задрать нос. Ввиду возраста. Не успею творчески вырасти: только приближусь к той черте, когда можно будет подумать о задирании носа, как помирать настанет пора.)… И ещё шумят на такую тему: прежде, чем выпячиваться и равняться с кем-либо из известных, я должен будто бы согласовать этот вопрос  с ними. Ибо, мол, только они знают меня как никто другие, и только они могут сказать мне всю горькую правду, и только они, зная меня как облупленного, имеют право поставить на моём лбу фиолетовую отметину «графоман» или «бумагомаратель, мать твою». Они-то ж имеют право! Они ж, едрёна вошь, – знатоки литературы! Вообще. Любой! Тем более графоманской. У них же высшее образование… как будто у меня образование низшее подворотенное. Трижды тем более – они якобы являясь моими приятелями, автоматически получают звание «критика литературы своего товарища», и имеют на то фирменную свою печать. А хоть бы и не читали моего ни черта. А какая им разница!? У их товарищей не может быть литературы. – Что?! Я в шоке!

Пропускаю тут свою косвенную прямую речь, обильно украшенную матами и руганью. Не потому, что это не интересно, а потому, что не знаю как обращаться с такой речью в плане расстановки кавычек и прочих грамматических премудростей.

Ах да! По их версии, у товарищей, особенно заседающих вместе с ними за одним пивным столиком, или за барной стойкой, презумпционно может быть только писанина.

Короче говоря, по этому их штампу на моей башке сразу видно: могу ли я себя считать хоть немножко писателем, или должен буду всю жизнь до самой смерти отмывать эту их чернильную метку, или тупо, опять же до гробовой доски, ходить в обыкновенных графоманах… Тут я сильно похож на старого быка-суперпроизводителя (синоним супер-производителя: я произвожу буквы и книги в немыслимых количествах). Я с колокольчиком в ноздре. Меня не режут на мясо даже не из жалости, а от того, что я, как им кажется, насквозь пропитался ленью и ничегонеделанием… Сочинение книг они за дело не считают, так считают это примером шизофрении, или эталоном графомании в её чистом психическом, маньячном смысле… Тут снова возвращаемся к быку настоящему, потому, что писатели не любят, когда их истребляют… на мясо... за исключением удовлетворения тщеславия тех хозяек фермы, которые вторую половину своей сознательной жизни зарабатывают на заезжих туристах следующей фразой: «А вот этот самый бык Торерий – как вам такое имечко? За свою жизнь он осеменил сто пятьдесят тысяч тёлок, и больше он ни на что не годен». Тут я немного завидую этому рекордсмену, так как мои успехи значительно скромнее, если даже не выразиться, что и в подмёт… вернее, в тапочки для копыт во время парада по асфальту не гожусь.

И продолжают шутить: «Можете его погладить по холке и дать сена. Можете даже помахать перед ним красной тряпкой, есть у вас красная тряпка? Ах, только трусики… И то стринги… розовые… Ну-ну. Не подготовились, значит, должным образом. У нас же в рекламе было! Даже премия, и можно было заключать пари… Короче говоря, наш пенсионер Торерий вам при любом раскладе ничего плохого уже не сделает».
(продолжение следует)
заcтолбить