Литтл Маунтинмэн

ПЕТУХ ПОД СТОЛОМ И ЦАРЕВНА СОФЬЯ (8.1)

обложка 600h.jpg (хроники-пазлы "Чокнутые детки").
8.1
1909 год. Конец мая.

Дед Макарей сегодня – гость. Гость кукарекает под столом. Над ним потешается вся развесёлая Полиевктовская семейка.
Царевна Софья с князем Голицыным перевернулись в гробах.
В чём дело? Какая связь?
Всё с виду просто, но не так уж легко практически.
С тайнописно – любовной записочкой царевны Софьи через триста лет случился провальный огрех. Князь Голицын с возвышенной любовницей благодаря юному сыщику ещё раз предстали перед общественностью в не самом выгодном свете. 
Позволение на расшифровку выдал уже упомянутый Михейшин двоюродный дед – Макар Иванович Полиевктов. Среди всех Полиевктовых он – просто Макарей. Родом и по долгу службы – из далёкой Тюмени. В Тюмени хватает своих чудаков. Макарей – один из них. Нет, он самый главный чудак всего Тюменского края, если, правда, не считать  тобольского Тритыщенки (прадеда господина-художника Евжени Тритыщенко), который обивает пороги губерний, утверждая, что каждый уважающий себя город должен иметь хотя бы одну конную статую. Каждый губернатор считал за честь выпроводить Тритыщенку из кабинета на вежливых пинках, и удовлетворённо прощался каждый, радостно помахивая одной ручкой в окно Тритыщенке, а другой стирая лапшу с ушей.
Где ж ему бедному набрать столько бронзы на лошадь? А где взять народного героя-всадника? На коня уйдёт больше бронзы, чем на героя. А сам губернатор тобольский пока не герой, и на войну неохота, а на другого героя кроме себя денег совсем нет... Нет, нет и нет! Своим не хватает. И не будет хватать. Война с Америкой на носу. У чинца ширится глазной  разрез на нашу землю. Мост надо строить через Тобол-Вонь-реку.  А войны и мосты всегда в авангарде сметы. А к концу стройки мосты будто законно удлиняются в три раза. И арьергард и всю колонну тоже надо чем-то кормить. Такие-вот бухгалтерские дела в тмутараканских тюмениях.
В Нью-Джорск Макарей  приезжал редко: на самые-самые главные события семьи Полиевктовых. Дед – главный хранитель  Тоболо-Тюменского Губернаторского Музея истории и естественных наук, а также  владелец личной исторической коллекции преимущественно бумажного свойства.  У него дома хранятся в порядке и беспорядке  манускрипты, старинная переписка на бересте и бумаге, рукописи, староцерковные книги, узелковые и бусинные сообщения, иоганские – начиная с самого Типографа – шрифты.
Буквально перед  самой поездкой в Нью-Джорск, практически случайно обнаружился потерянный ключик от ящика коллекционного шкафа. Отомкнутый  ключом ящик поначалу долго не вынимался. Дед трясанул шкаф. Битком заполненный ящик что-то высвободил внутри себя. И неожиданно почти целиком выскочил наружу. Пошатался, и, не дождавшись от деда сноровки, бухнул вниз. Вывалились, словно потроха из брюха, бывшие когда– то важными исторические бумаги, и разъехались по плахам. Не упал единственный предмет. Зацепился тесёмкой с печатями и покачивался на половине пути к полу пожелтевший, дранно-передранный, местами подклеенный, вскрытый давным-давно конверт с  письмом премило свергнутой царевны.  
– Неспроста это, – решил тогда Макар Иванович,  даже не подумав о грядущих последствиях.  – Возьму-ка я его с собой, удивлю кузинку.  Кузинка, так это никто иная, как родная Михейшина бабка Авдотья Никифоровна.
Приехал. Поболтали о том, о сём.
– Интересное письмецо, – сказала бабка, – повертя трухлявую бумажонку и посмотрев её на просвет. Понюхала: выветрились французские духи за триста лет (Софье обещали четыреста). – Пахнет заплесневелой бумагой. Больше ничем. Ожидала роз, фиалок... и не понятно ни черта. Тайнопись, пожалуй! Любопытно, да-а-а, любопытно.
– Потому и привёз, голубушка, чтобы вас всех позабавить. Это письмо Софьи Голицыну в пору их ненасытной любви. До того писано, как он свою жёнушку по её желанию или согласию  отрядил в монастырь. Там внизу датировано.
– Любовное, что ли, значит, там?  Я люблю про любовь. Дайте-ка почитать, – испросил присутствующий при том деле  Михейша, и уверенно протянул жадную до сенсаций руку.
– Как так можно сквернословить, – сердится бабка, – «люблю про любовь» – разве так можно выражаться!».
– Прочитать? Ха-ха! Не сможешь!  Вот же, взяла мышь кота за шиворот, чего надумал! Ну!? Слепой музыкант  чтецом заделался!? На худой дуде ты игрец – вот ты кто...  – В сердцах высказывает полное недоверие Макарей Иванович: «Это тебе не газетка у мальчика – тут тайнопись. Тайн-но-пись! Никто ещё не смог прочитать. Триста лет лежало. Лежало себе и лежало. Были люди, да, брали с собой. Возвращали через неделю.  Я тоже пытался – и, догадываешься? А то: полный ноль, без никакой пользы дела».
– А я прочитаю! И не такое разжёвывал, – уверенно резал Михейша. – А зачем привезли? Дайте, деда Макар, я прочту, уверяю... почти на девяносто уверяю.
– А если не прочтёшь, не в гневу  будет сказано, а для смеха: тогда давай ты полезешь под стол и станешь кукарекать. Положим, подряд десять раз! Годится?
– Я не петух, – обиделся и одновременно зажёгся Михейша. – А сами-то станете кукарекать, если я прочту? Слабо на спор?
– Помечено! – заливается смехом Макарей.
Ну и молодёжь нынче уродилась!
Бабушка по инерции хихикнула тоже. Но засомневалась в надобности и правилах спора. Уж она-то хорошо знала тайные склонности и занятия своего внука. В самом деле: как бы не пришлось опрометчивому брату кукарекать!
– Если письмо в затейной литорее[1], то плёвое дело, – манерно заявил Михейша, ничуть не струсив.  – С тайнописью я, дедуль, знаком  не понаслышке.
– Вот фанфан, а! Ну, фанфан! – засмеялся дед Макарей. Откинулся на спинку стула. – Молодость, молодость всё это, отсюда бравада и шапкозакидательство!
Вспомнил об ушедшей его собственной студенческой  юности, задрал  ноги и выказал миру вязаные носки цвета испуганной зебры.
– Весной, почти  лето, тёплые носки, полоски дурацкие как у половика, – отметил втихаря Михейша. Чухля домашняя.
– Что, заинтересовался рисунком? Это не простая вязка. Оренбургские ткачихи, они не только...
Какое! Не дослушав исключительной технологии вязки, и воспользовавшись неустойчивостью дедушкиной диспозиции,  Михейша выхватил из его рук и конверт, и письмо.
– Эй-ей, ещё не договорили!
Какое там! Нелепой стрекозой, махая руками и выворачивая ноги в коленях – чтобы одолевать сразу по три ступеньки – начинающий сыщик взмыл на второй этаж и зарылся в своей комнатёнке.
Там вооружился лупой.
Для начала переписал текст более явно. Изобразил какие-то столбцы. В столбцах выставил значки и пересчитал каждый. Переписал ещё раз. Переписал второй.
В час ночи крикнул:  «О»! В час тридцать: «Е»!
После того, как определилось ещё несколько основных гласных и согласных, дело было почти выполненным. Царевна использовала всего лишь слегка усложнённую «мудрую литорею».
Михейша положил на алтарь науки вечер, ночь и кусок утра.
С первыми петухами письмо было окончательно расшифровано. Кроме, разве что, четырёх слов с абсолютно непознаваемым, видно староцерковным  смыслом. В библиях Михейша не силён. И упомянуто о каком-то Фуй-Шуе, которого царевна грозилась отобрать у сожителя, если он не будет приезжать с любовью и поцелуями по два раза на неделе.
– Кукареку! – крикнул  для начала дворовый будильник. И вежливо: – Вставайте лю-у-у-ди, кох-кох-кох! Кому врача? А, может, палки?
Зашипел картонный Биг-Бен. Пришлось придавить его подушкой.
Михейша высунулся в окно и вгляделся в поднимающееся над дальними елями слабое зарево. – А не отдолбануть  ли  от бабкиной сигары кусман?
– Кукареку-у-у! – прозвучало опять с Федотова  двора, ещё громче и нахальнее.
Обложили со всех сторон Михейшу идиотскими звуками!
– Не сплю я, – пискнул Михейша в окно.
– Кок-н-ду, кок-н-ду! – прямо под нос во французском переводе. Это  действительно петух Фритьоффа – красно-синий с одной стороны и огненно-рыжий с другой – оседлал совместную с Полиевктовыми границу.
– Вот же сволочь, издевается! И ареального петуха научил по-французски лопотать. Мог бы кричать по нашему: не так занозисто!
– «Фуй-Шуй, Конфуций, фуй-шуй!», – также «будяще с тысячелетним оттенком» донеслось из Федотовского кабинета.
– И Фенька, дура, туда же, – подумал Михейша, – странные песни поёт, гайки бы ей под хвост навинтить! Дак нет же, самка она: ничего не выйдет.
– Кукареку! – зашептал петух православный с далёкой Бернандини нумер айн бис.
– Вот так  дед Макарей будет сегодня горлопанить,  – подумал удовлетворённый совиными деяниями Михейша. Он представил деда под столом. Живот его  – будто сам собой –  содрогнулся, а затрясшиеся параллельно животу губы выдали спазмическую серию хихикающих звуков.
– Дед он хороший, что уж я так развеселился? – журился Михейша, – разгадал, так разгадал. Не велика заслуга, коли знать ключ.
Хотя по правде: ключик Михейша придумал сам. Так честно, как будто по незнанию доказал себе – дурню - уже известные всему миру Пифагоровы штаны. – К кровати шагом марш! Ать-два!
Подушка вомнулась на три четверти, приняв в своё податливое ложе сосуд с мозгами достойного сыщика. Ноги упёрлись в прохладный никель.
Внизу уже начинали шевелиться родные. Северный Сосед   выпал во двор и принялся концом метёлки – там колючки шиповника – раскупоривать ставни.
– Кончай орать, – пригрозил он стягообразному паразиту, – кому надо, уже проснулись. И будто бы мигнул засыпающему Михейше.
– Ба! Сегодня экзамен, чёрт... Стоп. Воскресенье! Не надо. Слава Бо...
Это была последняя здравая мысль Михейши, перед тем, как... как...  как...
Сонный ветер повалил Михейшу так просто и без затей, будто шуткуя сдёрнул сноп  с колымаги. 

***





[1] Элементарная тайнопись, часто используемая старообрядцами, основанная на основе замены согласных букв другими. «Мудрая литорея» – чуть более усложненная схема.
(продолжение следует)
fрэндить