Литтл Маунтинмэн

Глава 9.1 Про "те" не забудь-те...


Old Childhoot 500.jpg

9.1

Порфирию Сергеевичу Биму-Нетотову очень нравилась задумка с уважительной пристройкой «-ТЕ» к заднему фасаду глаголов повелительного наклонения единственного числа. Вовремя приляпываемая либеральная пристройка помогала выкружить даже в тех горячих ситуациях, когда разговоры шли на повышенных тонах. И когда все обращения осуществлялись на грубое «ты» (козёл, идиот, сука распоследняя, блЪ).

А также в качестве второго номинанта Биму импонировало и грело душу тела уёмистое словечко «клумба». Термин спонтанно родился где-то на полпути. И «вдля спроку сжотом» виде обозначало «любое круговое движение»: по трассе или по улице независимо от диаметра огибаемой окружности. Огибаемая колёсами окружность, как ни верти, составляла размер в два пи и, как правило, охреневающе малого Rадиуса.

Термин же «круговое движение» произносится категоричными навигаторшами – иностранкой Катькой и русской Машкой с некоторым пренебрежительным оттенком.

По их мнению, круговое движение из типового набора – примитивнейший элемент дорожного испытания по сравнению с прочими трюками мат-анализа, достойными профессоров биробиджанского конного цирка.

– «Кру-го-во-е дви-же-ни-е»... – едва шевеля мозгами и долбя смёрзшиеся губы изрекает далёкая космическая дама. Вставить бы ей в трахею ускоритель! Шлёпнуть бы её в трахало!

При этом Машка с силой камнедробилки жуёт металлический огурец. При этом вертит двенадцатью телескопами (она многорукая Шива) и сидит сразу в четырёх спутниках (она будто миллиардерша и катается за свои).

Она частично отвечает за культурную заграницу. Она сердится оттого, что все русские едут за рубеж исключительно для того, чтобы жрать водку: «Они «ду ист, зи зинд крайне тупой рашен дядькен».

Для большего понимания её слов ограниченными людишками, едва тащущимся в своих крохотных коробочках по планетной поверхности, она произносит скверно вызубренный текст по слогам. Так дают диктант для полных идиотов (сиречь американских шулеров и русских неграмотных, скудоволосатых мужиков, оседлавших едва подсильный им колёсный механизм передвижения).

Машка на самом деле не русская. Она на самом деле всего лишь дорогая переводчица на русский.

Она не проститутка, но презирает русских шоферов и русский синтаксис.

Кроме того, она не уважает русский метод расстановки знаков препинания и игнорирует русские окончания падежей.

Тем самым испытывает небезграничное водительское терпение.

Она сука (ладно, пусть маленькая, чуть-чуть вредоносная, а кто его знает, может симпотная металлическая сучка – сильны на выдумки эти навителовские паразиты) напрягает не только человека за рулём, но и ему соболезнующих пассажиров.

Фразы на малых тех окружностях формируются до того неторопливо, что на произношение номера поворота ей уже не хватает времени.

Сидящие на заднем сиденьи считают озвученные номера на пальцах.

Малёха декламирует вслух с запозданием по фазе: «Вот третий прошли сейчас будет четвёооооортый чёрт пап заворааааа да клёпаный же в лоб папа ну чт... зззаа...» И завершает нормативный стишок непременная: «Бля-а-адь!» Всё! Стих испорчен.

– Круговое дви-и-и... – снова заморачивается Машка.

На окончание « – же-ни-е» Ксан Иваныч нужный поворот традиционно промахивал. А по оглашению Машкой номера Ксан Иваныч из клумбы уже начисто вываливался. И   естественно, что в другую дырку, и, естественно, что в самом неподходящем месте.

Это удлиняет суммарный путь.

Порфирий тут же ставит «минус» в графе «Огрёбки» маршрутного журнала, и заполняет графу «Примечания» тегами.

Он коллекционирует, считает и классифицирует ошибки, чтобы вечером их обсудить и наказать виновника.

У поворота на Бремен – это будет позже – в журнале за счёт минусов кончатся страницы, и он плюнет в последнюю: «Всё, заYбало!»

Поэтому Бремен – сплошная ошибка – будет пропущен.

Следующие сто метров поглощаются молча, угрюмо, расстрельно.

Чтобы вернуться к истоку и попытать счастья ещё раз, надо или пропахать десяток километров до следующей развязки, либо тупо соскользнуть в просёлки и продираться по залесённым местам, имея в виду конечную цель.

Целей по большому счёту вообще-то две: одному это Эйфель в Париже, двум другим – колонки в Гамбурге. У Кирьяна Егоровича цель расплывчатая, практически он едет без цели – так прогуляться. А если подвезёт, то и дневничок написать… в виде повестушечки небольшой, может и смешной как у Джерома. Но это последнее, кроме самого Кирьяна Егоровича, знаем только мы – читатели.

Экономя время, съезжают в заросли. Вау! Вот так повезло!

Из той конопли в Амстере Фаби изготовит им нештяковые пирожки. Фаби в этом смысле мастерица, tante – maître .

Джипиэс иной раз взбешён, и начинает дрыгать местностью перед глазами Кирьяна Егоровича – главного навигатора.

Кирьян Егорович утыкается в карту и, не понимая ничего в мельтешащих жёлтых полосах, орёт: «Ксаня, ни хрена не видно, Катька (или Машка) блукавит!»

– Чё так?

– Спутник нас не видит. – И сексуально-поэтически предохраняется: «Мы находимся в презервативе крон».

– Выезжай в поле, – командовал тогда Порфирий Сергеевич. – Езжай туда вон. И стань там вот. Подумаем вместе. Машка покамест образумится. Выключай его, iбучий свой джипиэс. Пусть перезагрузится.

Послушный желаниям общества «неплохой мудчина Рено» некоторым средним образом останавливался.

– Ну что, навигаторы, – говорил тогда (если пребывал в благодушном настроении) Ксан Иваныч. Он почёсывает затёкшие армяном, таджиком ли, хихи (да чё уж там: яйца и всё тут) освободившейся от руления рукой, – опять в клумбе спим... с Катькой?

– С Машкой! – кричат.

– Поhер! На два часа говорите поворот? Без четверти, да? Матушки ваши перематушки! Бля, бла, блу!

– Мы всё по часам делаем, – говорит Бим, – ты, брат, тоже повинен. Ты нам брат… или стреляло чекистское?

– Я повинен??? Ха! Стрелки, господа, поменяйте! Полвторого, четверть пятого! Тьфу! Куда, бли, теперь ехать? Возвращаться будем или постоим? Кирюха, часу хватит, чтоб перезагрузиться?

– Пять минут. Я в том, про что Вы, уважаемый, хотите нам сообщить, НЕ! ПРИ! ЧЁМ!

– Может пивко на опушке начнём пить-бля?

– Сами виноваты, сударь Ксан Иваныч, – говорили ему навигаторы. – Вот куда неслись? Просили ведь, гоните потише, клумба слишком махонька.

– Клумба, клумба! В Saibali – вот где делают ваши клумбы! – в ответ.

– Не знаю такой страны, папа, это где?

– Я шучу, сынок. А чё ж ты сам плохо подсказываешь?

– Я подсказывал.

– Сусанин.

– Понатыкали!

– Да уж!

Так и есть. Иностранцы, жадные на светофоры и помешанные на экономии земли, повёрнуты на исключении перекрёстков. Они заменяют их миниатюрками – маленькими такими копиями, близняшками круговых развязок.

А самыми маленькими клумбами славятся соответственно ничтожные по размерам государства: Нидерланды, Швейцария, Австрия. (Не в обиду сказано. Простите, государства).

– Заранее надо предварять. На опережение думать. Форсмажор нам, зачем, nach, придуман? – учит Ксан Иваныч.

– Мы орали даже, а не предупреждали. Горло криком драть? Нас нужно слушать, а не Катек-Машек разных, – возмущается галёрка в едином порыве.

– Не поймешь, кого слушать: этот, блЪ, не в адеквате, Катька – тормоз, Кирюха... ну ладно, Кирюха иногда бывает прав. Малёха в рот воды набрал...

– Я говорил, – огрызается Малёха.

Не слышит сынка папа.

– Слухайте меня! – кипит Кирьян Егорович. – Последнее слово всегда моё. Я в навигации главный! Бим просто помогает... Он второй штурман. А я первый. Малёха третий. На случай, если мы с Бимом заснём.

А такое бывало. Салон доверху забит пивом. А пиво расслабляет дорожных труженников.

Ююю. На самом деле это точки.

Ленностью и ненавистью залита сцена всеобщей насупленности. Затянутая сцена всеобщей насупленности. Насупленностью затянута сцена, и все в общую насупленность затянуты. За занавесом – насупленные. Затянута сцена и потому даже читатели втянуты в насупленность. Занавес. Хорэ!

– Прочли?

Ровно столько времени психично молчали пассажиры.

Ююю. На самом деле это опять точки. Ю не я, она с точкой обыкновенной и математической птичкой «вправо больше чем». Всё, блин, в одной клавише. Отсюда путаница с эпизодами.

(продолжение следует) заcтолбить freundа