Михейша Полиевктов

Чокнутые детки. Глава 14.3 ВЕЛОСИПЕДЫ-САМОЛЁТЫ

14.3

Наконец и второй, и третий лилиевый чай выпиты.

Прочитана до последней страницы и русская готическая, и другая – полупереводная берлинская газетёшка с фотографиями распетушившегося боевого кайзера почти на каждой странице.

– Стало быть, войне ещё долго урчать вдалеке. Успеваю!

Без участия Михейши в составлении хорошего плана русский император явно не справится. Глядишь, после утверждения плана наступления Михейше удастся повоевать и заработать героическим способом пару орденов.

Осталось только придумать сектор, сегмент и квадрат героических поступков.

И лучше, чтобы при будущем доблестном действии присутствовали свидетели дамского пола.

Михейша, голодный, как вечно урчащий подвальный Кот – куриный сердцеед, распускает воротник рубахи ещё на одну пуговицу, сплёвывает в сторону, отвязывает полностью галстук. Рассупонивая жилет, навостряет ноздри, и потягивает ими в сторону славного запашка, идущего с кухни.

Геройство приходится на время отложить.

Он спускается вниз и крутится у плиты. Пирог с измельчённой бараньей печенью уже на духовочном жару, но, оказывается, ещё надо подождать. А пока нужно о чём-то полезном поболтать с бабусей, чтобы не тратить драгоценное – по-штабному ратное – и не менее важное следовательское время.

– Михайло Игоревич, а фуражку зазорно снять?

Фуражка летит на корзины в дальнем хозяйственном углу кухонно-обеденной залы.

– Вешалка есть на то.

Проигнорировано.

– Где все?

– Скоро придут, милок. Дед в столярке, мать с девочками в лесу, отец спит в машине. Устал наш старший воробей.

– Почему в машине? Почему он – воробей?

– Ему запах бензина стал родней хаты. А воробьём он для меня будет всегда. Когда был пострелёнком, то был воробьём. Если хорош и слушается мамку – а то было давненько – то воробушек. А бывает и воробьищем, когда изворотлив и сметлив в свою пользу. А сейчас он стал таков. Настроение у него меняется принципиально – как запах с болот и жилой округи в переменчиво ветреный день.

– А мне тоже нравится запах бензина. Особенно в смеси с сеном-соломой. А отец, случаем, не закурил ли бесповоротно?

Михейша, не в пример дедуле, знает, что бабуля «сильно нередко» покуривает, балуется в Новый год и в английское Рождество сигарой, а также сыплет в нос табак американских плантаций.

Опиумом она брезгует, и, говорят, в своей заморской жизни даже ни разу не попробовала.

Всех салонных женщин, злоупотребляющих этим порошком, невзирая на ранги, называет зловонными потаскушками.

Даже дед не курит. Бабуля одна в семье такая оригинальная – это память об английских пабах. Ей так веселее вспоминать девичество. Папа якобы поддался, но... Но – оно и есть но.

А ещё Михейше нравится – перед бабкой он этого не обнародовал – запах адского букета с формулой: бензин + сено + навоз.

Он спокойно относится к коровьим лепёшкам, а вот свиного творчества, не смотря на волшебные ухищрения соседа-естествоиспытателя, избегает. Не выходит пока у Фритьоффа с тех фокусов одеколонных розанчиков.

Михейша предпочитает деревенские особенности собственного нюха умалчивать. Шерлок Холмс его бы не похвалил. Шерлок – полностью городской джентльмен. В деревне и даже в таком важном полугородке, как деловой полушахтёрский Джорск-Нью, стало бы ему скучно.

– Отец твой не курит. Разве что изредка со мной посмолит, а то мне тоскливо иной раз одной...

– Я чажу, как англичанка в сплине, – объясняет она причину частого курения.

– Чего хандрить, когда в семье так хорошо? – задумывался Михейша на странное бабкино объяснение.

Бабка приврала. Покуривал Игорь Федотович несколько чаще, чем считалось в обществе. Но курил он только с матерью, пользуясь нередкими отсутствиями жены. И удачно скрывал запахи, жуя листы мяты с укропом.

Михейша, прищурясь: «Бабуся, кстати о воробушках, а с каких это пор в нашей деревне прописалось чудо штукатурки?»

Повсеместно штукатурка обыкновенная – треснутая и корявая. В Михейшином же доме штукатурка дедовского кабинета особого рода: блестящая, как колонны и стены Эрмитажа. Называется она «утюжной», или оселковой, или «стукко», а рецепт дед якобы привёз аж из самой Венеции.

Но не гладкая та штукатурка, а бугристая, потому как делалась-то по иностранным рецептам, а утюжили-то её наши головотяпы.

Но Михейше такие волнообразные, рябенькие   полуколонны нравятся: похожи они на гребешки-барашки далёких морей. Хорошо грустить у них, приникнув щекой. Будто к тёплому, а иногда суровому, обветренному Гибралтарскому мысу прикоснулся. Сколько тот мыс поймал золотых кораблей, а сколько выпустил чугунных англо-португальских ядер по вороватым транзитникам?

(продолжение следует) fрэндить