pol_ektof (pol_ektof) wrote,
pol_ektof
pol_ektof

Рефрен, кумиры, непредвзятость критики и другое

Рефрен, кумиры, непредвзятость критики и другое


  

Пишет некто Кисляев. А мы-то на самом деле знаем, что это никакой не Кисляев. А покамест не скажем кто.

                                 

«Я московский Гамлет. (Круто! – прим. автора статьи, а он живёт в первой квадриге 21 века) Да. Я в Москве хожу по домам, по театрам, ресторанам и редакциям и всюду говорю одно и то же:

– Боже, какая скука! Какая гнетущая скука!

И мне сочувственно отвечают:

– Да, действительно, ужасно скучно. (Разумеется: ни айфона, ни телевизора, ни интернета – прим. автора статьи)

Это днем и вечером. А ночью, когда я, вернувшись домой, ложусь спать и в потемках спрашиваю себя, отчего же это в самом деле мне так мучительно скучно, в груди моей беспокойно поворачивается какая-то тяжесть, – и я припоминаю, как неделю тому назад в одном доме, когда я стал спрашивать, что мне делать от скуки, какой-то незнакомый господин, очевидно не москвич, вдруг повернулся ко мне и сказал раздраженно:

– Ах, возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать!»

Хороший кусочек. Но какой-то почти обыкновенный. Тут же приходит на ум Москва или Питер, годов этак восьмидесятых конца 19-го века. Как определили век?

Элементарно, Ватсон! Включите дедукцию: «незнакомый господин», «телефонная проволока», «телеграфный столб» с какого века это всё?

Ну вот, ещё выдержка, оттуда же:

«Я с купцами бормочу о том, что пора бы Москве завести торговые сношения с Китаем и с Персией, но мы не знаем, где эти Китай и Персия и нужно ли им еще что-нибудь, кроме гнилого и подмоченного сырца. Я от утра до вечера жру в трактире Тестова и сам не знаю, для чего жру. Играю роль в какой-нибудь пьесе и не знаю содержания этой пьесы. Иду слушать «Пиковую даму» и, только когда уже подняли занавес, вспоминаю, что я, кажется, не читал пушкинской повести или забыл ее. Я пишу пьесу и ставлю ее, и только когда она проваливается с треском, я узнаю, что точно такая же пьеса была уже раньше написана Вл. Александровым, а до него Федотовым, а до Федотова Шпажинским».

Тоже обыкновенно. Но при этом некоторые бытовые тонкости. А также узнаём, что и в 19-м веке читатели и знатоки театра попадали впросак. Это радует. Так как напоминает нас сегодняшних. И говорит о том, что, вот, те наши, близкие, «предки» совсем не лучше нас теперешних. Они тоже не все профессора, но и не полные болваны, хоть у них нет интернета, и цифры они не складывают на калькуляторе, как наши теперешние детки. Что не может не говорить о некоей лени и даже отуплении, деградации современного человечества взамен на блага цивилизации.

Цитирую ещё:

«Оттого, что я ничего не знаю, я совсем некультурен. Правда, я одеваюсь по моде, стригусь у Теодора, и обстановка у меня шикарная, но все-таки я азиАт и моветон. У меня письменный стол рублей в четыреста, с инкрустациями, бархатная мебель, картины, ковры, бюсты, тигровая шкура, но, гляди, отдушина в печке заткнута женской кофтой или нет плевальницы, и я вместе со своими гостями плюю на ковер. На лестнице у меня воняет жареным гусем, у лакея сонная рожа, в кухне грязь и смрад, а под кроватью и за шкафами пыль, паутина, старые сапоги, покрытые зеленой плесенью, и бумаги, от которых пахнет кошкой. Всегда у меня какой-нибудь скандал: или печи дымят, или удобства холодные, или форточка не затворяется, и, чтобы с улицы в кабинет не летел снег, я спешу заткнуть форточку подушкой».

Это уже вполне живописно. Напоминает Гоголя, чуть-чуть Чехова, может быть графомана Боборыкина, Соллогуба, А.Толстого. Могли написать похоже: Крестовский, Успенский, Гарин-Михайловский, Короленко.

Честно говоря, если бы это написал я, то, безусловно, не возгордился бы, но сказал бы сам себе так: «А что, вполне сносно: можешь, когда захочешь, хоть и пишешься в графоманы. Бери машинку времени и жми, где обозначен конец девятнадцатого века: заработаешь бабло, переведи его в слитки».

Попутно отмечу, что вначале писатель пишет слово «азиат», а ближе к концу читаю это:

«А между тем ведь я мог бы учиться и знать всё; если бы я совлек с себя азиЯта, то мог бы изучить и полюбить европейскую культуру, торговлю, ремесла, сельское хозяйство, литературу, музыку, живопись, архитектуру, гигиену; я мог бы строить в Москве отличные мостовые, торговать с Китаем и Персией, уменьшить процент смертности, бороться с невежеством, развратом и со всякою мерзостью, которая так мешает нам жить; я бы мог быть скромным, приветливым, веселым, радушным; я бы мог искренно радоваться всякому чужому успеху, так как всякий, даже маленький успех есть уже шаг к счастью и к правде.

Да, я мог бы! Мог бы! Но я гнилая тряпка, дрянь, кислятина, я московский Гамлет. Тащите меня на Ваганьково!»

И в этом тексте уже нахожу «азиЯта».

Вот ведь, думаю, писатель известный, а также проскакивает неряшливость, или такой подворотно-дворницко-гимназистский сленг.

Текст даже не пропитан морализированием, а он совмещает диванное ничегонеделанье с головной болью по поводу судьбы народа, самодержавия, демократий и своего местоположения в этом столпотворении.

Ну, думаю, этот писатель точно не буревестник революции, не Базаров, не Обломов. Ну а кто же тогда? Это я вас спрашиваю. Так как я–то ларчик открыл заранее.

Но тут читаем завершающую фразу:

«Я ворочаюсь под своим одеялом с боку на бок, не сплю и всё думаю, отчего мне так мучительно скучно, и до самого рассвета в ушах моих звучат слова:

– Возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать».

Опаньки! Эту фразу (о телефонном проводе) мы уже читали: в самом начале.

Этот приём называется рефреном. Фраза, прозвучавшая в начале, повторилась в конце. Это уже искусство. Театральное и литературное. Напоминает Набокова с его знаменитыми словами в конце и начале «О, Лолита, свет моих очей, огонь моих чресел…». За правильность цитаты не ручаюсь.

Неужто Набоков?

А вот и нет. Это Антон Павлович. Который Чехов.

Это правда. И это доказано. С помощью его же письма издателю.

Но интересен другой момент.

Подписываясь неизвестным Кисляевым, и уже будучи известным мастером малой прозы, Чехов решил проверить на себе непредвзятое мнение критиков.

И он его получил. Критика по большей части была порой убийственной, порой отрицательной, но с отметинами о имеющихся «вкусных кусочках прозы», что, по их мнению, говорило о некоторой, неполной, безнадёжности автора.

А мы-то знаем всё. Что это великий Чехов – образец и камертон.

И поэтому, такие огрехи критики, нам кажутся, с одной стороны, смешными.

А с другой стороны, мы знаем теперь то, что в прежние времена критика была пожёстче теперешней: когда положительный отклик критики можно запросто купить за рубли, а лучше за баксы.

А можно обойтись вообще без профессиональной критики, обойдясь рекламой. Издательство само позаботится.

И похрену такому издательству, что книжка-то на самом деле «гэ» и ни в какие ворота: главное, чтобы продавалась: побольше грязи, крови, секса, помоек, стрельбы. С другого конца: рюшки, юношеские сопли, бабские фантазии – и вперёд!

А также знаем, что раньше могли «утопить» кумира, не особенно жалея вероятного гения, и даже не предполагая о том, что жёсткая критика вообще-то полезна не только автору, но и потенциальному читателю.

Литература от умной критики чистится, а от злорадной крепчает и вырабатывает иммунитет.

А также: кумир тех времён, сам, порой, был заинтересован в наличии непредвзятых мнений.

Чехов, в данном случае, операцию «Непредвзятость критики» провёл с блеском. Мнение критики, коллег и читателей он получил.
Tags: pol_ektof_creativity, zытаты, лечебник_графомании
Subscribe

Posts from This Journal “лечебник_графомании” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments