30 июня 2016

Литтл Маунтинмэн

РУЛЬКА, УТИЦА и КАПУСТА (4)

0 0 0 РУЛЬКА УТИЦА И КАПУСТА 250 фас.jpg
4  

– Тухлятина, – говорит Малёха, глядя в тарелку пренебрежительным взором небрежного убийцы сирых своих родственников-антигурманов. Он едва пожевал что-то из наименее ядовитого под напором отца.

– Вкусно было... – говорит рядовой Бим, поддакивая и зарабатывая перед генералом просранные вчера баллы.

– И я помню, что было нештяк, – начал Кирьян Егорович в надежде развить мысль в красках, – но, вот…

Тут вмешался Ксан Иваныч:

– Вот. Вот я вот… завернул кусочек мяса... – демонстрирует процесс, – так чтобы… вот так. ...Намазал. ...И нормально. В гамбургер пихни да и растолкай кусок… мяса этого... чешского... или с Белоруссии этой лукаш... – и поперхнулся Ксан Иваныч: рано ещё сынку в политику, взамен вспомнил енисейскую договоренность… – слегка булядской. – И всё! Абгэмахт! Да! Ешь давай!

У Малюхи немалые личные запасы недоеденных в Макдональдсах гамбургеров, а Ксан Иванычу такое сыново скопидомство – стыд перед товарищами: «А? Чё?»

Малёха в роли спарринг-партнёра: «Чё нормально? ...Чё нормального, говорю! Без холодильника. На номере сэкономили...»

Малёха не в пример отцу говорит очень тихо. И сердится на отца. Без свидетелей сказал бы грубее. Что и бывало. И не раз. Вплоть до х…ёв. Вплоть до неуважения. Разобрать его слова можно только с третьего раза и только с близкого расстояния. При всём при том Ксан Иваныч слегка глуховат на правое ухо. В глазах Малюхи это есть большой грех, больше даже, чем для папы его – Малёхино – шептанье себе под нос.

И снова отец, аж жалко его одновременно, и берёт гордость за его настойчивость, накрепко связанную с нежностью и добротой к какому-никакому, а таки родному сыну: «А? ...Как? ...Просто... Чё! Я не знаю чё. Ешь вот и всё. Вот погляди на…»

Не хочет смотреть Малёха на…
(продолжение следует) fрэндить чтобы не пропустить продолжения

Литтл Маунтинмэн

ТРУСЫ и СТРИНГИ (8)

0 0 0 Трусы и стринги 250 фас.jpg

8

Любое, особенно корректное, интеллигентное Дашино сопротивление – мать её учителка литературы, следовательно и культура поведения, и манерные замашки все от неё, от яблони, а Даша тут корявый отросток и не набрала в должной мере материнских соков – таковское цивилизованное подружкино сопротивление превращает Жулю в медведицу.

Медведицу по весне разбудили раньше времени, ткнув в неё сквозь толщу берлоги лыжной палкой, преострой и пахнущей мерзкой человечиной.

Какая-то Даша, которая моложе Жули на целый год, чёрт возьми, да как она посмела!

Да что ли она не знает, что возраст среди девочек имеет значение?

Да что ли она не знает, что Жуля среди них двоих является безоговорочным лидером и предводилой, разве что без опознавательного знака в виде наказательной дубинки, и что все Дашины вещички по этой ясной как день причине являются вообще-то и Жулиными тоже?

И даже не «тоже», это Жуля, так сказать, исходя из пунктов дружественной декларации, слишком жалеючи Дашу, излишне мягко выразилась.

Ведь это вообще-то те самые вещи и есть, право первой нОски которых всецело принадлежит предводительнице Жуле.

А хотя бы трусы. Может быть именно новые Дашины трусы и должны быть первоначально испробованы Жулей.

И не так уж важно, что куплены они на деньги Дашиной мамы, или – редкий случай, да и какая, собственно, разница – на деньги Кирьяна Егоровича, которые дадены были, если говорить по честности, вообще-то на газированную воду.

Но, с оными случилась хитрая оказия внезапной экономии – на трусы-то Кирьян Егорович денег не даёт, считая это слишком интимным мероприятием даже для монарха. А на газ-воду… – да ради бога: на хорошее мелиоративное дело своих сограждан правильно воспитанные государи в устроенных державах денег не жалеют.

Можно и на яблоки, можно и на сладости. И на контрацептивы.

А на трусы… уж извините.

Так низко наш монарх никогда не опустится.

Для этого, девоньки, мало того, что надо походить на чопорных англичаночек с собственным гардеробом, а не с магазинным пакетом, в который входят все имеющиеся в личной собственности шмотки, а надо записаться хотя бы авансом, на вырост. Надо зарегистрироваться в настоящих фавориток – с сексом, пусть пока игрушечным, даже несколько кукольным, но с приличной долей недетского артистизма. А также с прочими параллелями этого богоугодного всем монархам дела.

А как с этим делом обстоит в королевстве Кирьяна Егоровича, весь мир знает совершенно точно: Н И К А К!

Всё тут запущено, если не сказать ещё более честно: элементарно просрано, пущено на ветер в надворном туалете, чистке не подлежит, ибо далеко от забора и шланг не достаёт. Шабаш, одним словом. Конец и амба.

Чужой читательский мир тут никак не может посочувствовать Кирьяну Егоровичу.

Чужой Кирьяну Егоровичу мир двадцать первого века настоян на пошлостях – надо же нашли зацепу – и настроен на секс.

Причём не просто на секс, а на секс с нарушением дебильного, отсталого, азиатского законодательства и всех моральных кодексов, ибо Кирьян Егорович живёт не в передовых Нидерландах. Он не состоит в толерантнейшей какой-либо европартии перезрелых, сизозадых игрунов с гаагскими малолетками – девочками и мальчиками. И вообще: что за возвраты к пошлым средневековым понятиям о разнице полов!

Что за хрень! Всем гражданам и гражданкам писать в одном месте.

Убрать символические фигурки и буквы «Ж» и «М». И нехрен стесняться голытьбы своих и соседских тел.

Снять штаны и бегом в музей естествознания приобщаться к звериному натуризму!

На трибуну парламента пожалте снявши иметише штанцы с иными портками.

Полюбить всяких меховых зверушек. Они приятные, когда прижимаешься к ним, а уж когда гладишь, а уж когда оседлаешь, или они тебя… О! Е! Красота!

Задницы вытирать ёжиками – прелестный изврат, пример гигиенического мазохизма.

Запретить взрослым дяденькам мочиться стоя!

Приравняться к женщинам. Запретить непроизвольное подымание члена на образ женщины. Для этого устраивать физиотерапевтические иллюзионы и живые тренировки. В парках и клубах.

Раз в неделю пусть мальчики ходят в юбках, а преподаватели пусть подают им пример, надевая платьица и поддёвки. Пусть сочинят мужские бюстгальтеры: сиськи как-нибудь накачают. Увеличить производство силикона!

Ура, уменьшится на западе безработица.

Главное: пусть русским станет завидно.

Раз в неделю пусть девочки прицепляют усы, а тётеньки бороду. Штаны они и так давно уже носят.

Запретить писсуары или усовершенствовать писсуары под женщин: надвинулась на писсуар и szi себе, родимая.

Отменить семьи. Ввести в сексуальную культуру элемент коллективизации и добровольчества…

Ох, ох, ох… Что же это такое… Что-то не до боли, но знакомое, узнаваемое.

Кажется, после этого где-то произошла революция.

Откуда, из какой брехательской, шаманской, дурманной лохани льётся на наши головы это восхитительно мерзкое, пидорское, лесбийское, нео-римское – слишком громко сказано, обыкновенное содомо-гомморское дерьмо, оцифрованное современными обстоятельствами, и уподобляющаяся ему нынешняя жовто-блакитная блевотина? Плевать на последнюю. Мимо кассы.

Что это? Новое свойство планеты Земля, окружённой ядерным излучением и вытекающей из него пропагандой ненависти и наплевательства к людям?

Или это обычная эволюция, которая всегда такая, когда распускаешь властные вожжи и, бездумно кривляясь, пердя на весь мир, считая это таким шиком избранных, и гадя во все стороны, забыв библии и культуры, зовёшь к главенству какой-то абстрактной и вреднючей на поверку демократии?

– Какой провокатор придумал, какой вселенский дьявол специально не расшифровал истинное значение этого слова?

(продолжение следует) fрэндить

Литтл Маунтинмэн

Буквы и буквицы. "М".

Буква "М". Медмедь. Муж с женой тоже "М". Или это просто обозначает: "Мы". Далее митра (церковная митрополичья шапка), мышь, меч, мухомор. И ещё несколько непонятных русских слов на "М". В мужицькой хламиде карманов не имеется, ширинки также не наблюдается, бо у хламидъ и не должно быть ширинок, но хер ворочается как живая рыба. И мужик запускает в разрез хламиды руку, чтобы рыбку успокоить. Баба же старательно изображает надёжную букву "М". На её лице ни грамма смущения от недостойного поведения мужа. Заметьте: у них "не равноправное" сцепление рук. Мужик схватил жену за запястье, а той хоть бы хны. Так нарисовал художник. В то время мужик был хозяином над бабой, как над любимой скотинкой. Кроме того она была матерью его детей, потому втайне можно было и любить её, но не дай бог делать это на виду. Такие штуки в крестьянском обществе не поощрялись. До раскрепощения женщины должно было пройти ещё ого-го  сколько времени...
Литтл Маунтинмэн

Буквы и буквицы. "Зэ".

Отождествляют с латинской "Z". "Зэ"= Земля вещь хрупка - богом сотворена. Забрало. Замок - не каждому входно. Звонец  глашаетъ. Златица - лечитъ (это верно, но не каждого, а только богатого, прям как щас). Знамя в палке - свойство даёт знати. Завтра в глазъ. Брати, Земли людям служити. Вместо "земляники" пишут "Земляница". Забор.
       Но главное - в первой буквице: баба (в персиянских шальварах) в сцепке со змеёй-драконом - то есть БАБА ассоциируется нашими предками со ЗМЕЁЙ! Или я не прав?
       И обратите, в связи с этим, внимание на эволюцию прописной буквы "з" - как она конкретно из красивой "З"-буквицы превращается в "з" -змею, крючок, червяка с хвостом.
       А "Z" латинскую транскрибируют в звук словом "зеt" (с латинской t на конце).
      Также интересная вторая буквица. Мотив растительный, то бишь относительно мирный, декоративный, но на конце (внизу) листики заканчиваются коготочками (зацепками).
Литтл Маунтинмэн

1 ПЕРВЫЙ ЛИСТОПАД (1.1)

006 (3).JPG
"Всяко третье размышленье" Джона Барта

1.1

Две страницы подряд герой Джон И.Ньюитт довольно уныло и дотошно описывает географию своей малой родины, находя параллели между двумя Стратфордами – американским и английским (о которых мы уже говорили). Между делом обмолвливается о совсем уж древнем возрасте себя и своей жены – оба профессора литературы в разных жанрах. Он снова примащивает к себе поближе писателя Джона Барта, как бы особенно не зная его, но зато употребляя работы этого писателя в своей профессорской практике… Та же история и с женой по фамилии Тодд.

Так и хочется сказать: «Да хватит уже притворяться, господин сэр Джордж Ньюитт, мы уже давно всё поняли, а именно, что ты и есть Джон Барт. И не надо нам вешать сказочную лапшу на уши – достаточно первого намёка. Не такие уж глупые читатели в двадцать первом веке. Ты ведь сам в нём живёшь. Трави дальше».

Ньюитт травит дальше. Травля проистекает на собственном автомобиле «хонда-сивик», на челночном автобусе, на круизном судне, на самолёте и в фургончике «Вольво». Итогом этих перемещений оказывается аэропорт Стокгольма. А главная мысль, которую вылавливает читатель, это: «велосипедисты в офисных костюмчиках» и «как же всё чисто вокруг!»

Для дедушки с бабушкой – оба литераторы – такое описание вполне годится, ибо возраст – дело нешуточное. Для писателя же постмодерниста, к каковым Барта довольно-таки справедливо подтянули литературоведы, дело это несколько подзатянуто, тяжеловато читается, совсем не смешно. В общем, я начинаю понимать, что виновен в этой тяжеловесности вовсе не Джон Барт, а Джордж Ньюитт - превращён он старанием Барта в козлика отпущения.

Так что задумка с передачей прав от автора (= прототипу) герою, но с постоянным наблюдением со стороны автора-прототипа, это вполне логичный, хоть и слегка путаный для читателя ход. Приходится по ходу дела расшифровывать молочночернильные тайнописи Барта. Со второго прочтения это даётся довольно легко. С первого же - не очень: башка немного трещит и совсем небольно, а даже любопытно, разламывается по швам.

А также хочу отметить жирными буквами, что тут-то как раз и начинается «постмодернизм».

Но, пока что он не интересен. Пелевины с Сорокиными своих сорокорылых уховёрток для ввинчивания в чужие мозги тренируют лучше.

Во всяком случае, как говорят современные учителя «правильной литературы», которым можно верить, а можно и нет, книга не захватывает читателя с первой минуты. А как бы наоборот, она заставляет читателя не без труда проковылять по довольно побитым ступеням, ведущим к главному входу в книжный «храм», даже не периода зрелой классики, а чуть подкрашенного средневековья.

Ну что ж, ведь мы же знаем, что постмодернизму вовсе не чужда эклектика, а также специальной, экзекуторской длины предложения, и даже ворчливый китч. Простим старику Барту все эти вступительные прелюдии.

Всё равно он для нас аж с семидесятых годов классик, а с девяностых учитель, а с двухтысячных - «уважаемый дружище, сколько ж Вам лет, да Вы как молодой, да Вы ж на голову выше всех».

В общем, в длиннотах и отсутствии стрельбы на первых секундах, виновен не сам Барт, а престарелый профессор Ньюитт со своей, надеемся, не нудной, женой.
(продолжение следует)