4 июля 2016

Литтл Маунтинмэн

РУЛЬКА, УТИЦА И КАПУСТА (9.1)

0 0 0 РУЛЬКА УТИЦА И КАПУСТА 250 фас.jpg
9.1  

Хорошо Биму с самого утра.

Бим: «Пока мы дома сёдня, надо обязательно ...в музее... найти... Белого колбасона найти, Кирюха!»

Кирьян Егорович чрезвычайно удивлён утверждением, что белый колбасон должен продаваться в музее.

Ксан Иваныч: «Ну, белую колбасу[1] и мы... Там сёдня и покушаем. Вот это уже конечно… уже поперёк горла будет. Это мясо!» – Икает.

– Блин!

Мясо действительно всех уже достало. Имеются ввиду запасы вкусного белорусского мяса, затаренные впрок или от излишней нагурманизированности Ксан Иваныча в гаргантюарных количествах и пантагрюэльном ассортименте.

Ассортимент недосъеден за все дни пребывания в Бресте, Праге, а также за все промежуточные остановки в западной Чехии и южной Германии.

Запад Чехии, включая, извините, просранное Крушовице и обоссанные помойки Карловых Вар, а также весь суперпорядочный юг Германии от границы с Чехией до Мюнхена изнасилован генералом Ксан Иванычем менее чем за половину светового дня. А запасов было дня на четыре.

***

Ксан Иваныч ныркнул к Кирьяну Егоровичу: «А ведь он тебе... кто-то сказал, что белое мясо они с одиннадцати до двенадцати кушают. Может это немножко нас не устроит. Потому что мы до двенадцати ещё... ну, не проголодаемся мы».

Под белым мясом подразумевались белые сосиски или сардельки, обожаемые немцами (включая бабское население).

На самом деле эти сладковатые мясные изделия не всякому великому русскому путешественнику полезут.

Но, поелику это национальное блюдо, то попробовать их генералу-гурману было надобно непременно.

А когда генеральство что-то хочет, то солдатня молча слушается. И, кто в полной солидарности, даже может облизать пальцы.

А кто-то без особой ажитации и с минимальным смаком жуёт то же самое, что с явным теоретическим перебором физически пожирает генерал…

Короче, солдатня желает, хавает и живёт, ба! уж не в хавстве ли главный смысл… А королевство… так пусть оно как хочет. А, чтобы не случилось переворота, нужно, чтобы явство поскорей изошло на нет. И чтобы лопнула чёртова их кухня. Без вариантов.

А и ладно! Всё равно спасибо за компанию, всё было очень-оченно зашибись. А запьём-ка этот праздник желудочного типа души самым обыкновенным пивком, и поставим на этом жирную свиду, но постную на самом-то деле точку.

Во вчерашнем блюде это белое свинячье добро, по мнению Кирьяна Егоровича, было чуток пережарено, и потому по цвету его пегих на белом пятен никто не смог вычислить. Но, кроме секущего детали Кирьяна Егоровича, – мы предупреждали – это мало кто помнил.

Все хотели вновь отведать якобы то ли незамеченного, то ли не поданного им вчера, то ли съеденного кем-то сугубо одним, другого варианта белого мяса.

– Так не бывает, что вариант номер два не подали, первый же номер присутствовал, – утверждает Ксан Иваныч. – Наверно слопали его автоматически, да в незаметности и спешке забыли сам факт отметить вслух. Надо бы сейчас: по сознательному пониманию эффекта повторить.

– Мы же не просили специально второго номера, не подчеркнули, – упрямится недовольный Бим, бедный, обиженный дедушка, – вот и не принесли.

Ему бы штанишки с лямочками и стал бы он один в один ворчливым бюргером.

– Они же должны знать, что мы иностранцы и хотим отпробовать их национального блюда. – У них таких обокакушек как мы, полон зал. Просто забыли, блёдные люди!

К.Е.: «Нет, это они её едят во столько... это не значит… что оно... её... белого мяса нету. У них в Баварии. У них принято белое мясо есть в конкретное время, а иначе не выйдет. Съестная традиция такая. У них фермент начинает во второй половине дня работать, а до того он сил набирается. Поняли фокус, да?»

К.И.: «Раз так принято, значит так и есть. Это же немецкий педантизм. Слышали такое? Так убедитесь теперича лично!»

Бим: «А у нас принято – как проснулся, то живой!»

Неловкая пауза.

Бим, намереваясь отпить то ли водки, то ли бехеровки из идеальной тары, принялся осматривать металлические стопки, кружки и стаканы. Во всех стопках, к его удивлению, находился только пепел и бычки:

– Ну, тут, а я дак, Киря, тут, бля..., а вот так… – Ищет что-то Бим, мычит, долго формируя вопрос.

– Под пепельницами всё, – предваряя проблему Бима, изрекает умное Кирьян Егорович.

– Уважаемый, а мы что, на пепельницы все стаканы потратили?

– А у нас четыре было стальных стопки. Ну что в хроме. Помните? У нас две здесь. Где-то ещё... поди ищи... потерялись тёлочки... наши были. Каприз, ма'хонька вы'чура, а хочу! Кирюха! Ксань!

– Чего?

– Чё опять?

– Серебро наше дорожное, ик, ик-где?

Шум. Поиски. Нашлась круглая, пластмассовая упаковка с килечным запахом.

Бим с красивым немецким прононсом, – данке шООН! – налил в пластмассу водку-бехеровку и опрокинул в себя.

Вот мне так больше нравится, – сказал он чуть погодя, – по-студенчески так!

– Акху! – кашлянул с досады Ксан Иваныч. Ему тоже вспомнились ядрёные студенческие годы. Водку с пивом он тогда и сейчас употреблял, но по нарастающей. А Порфирий Бим нарушал сейчас все правила, отработанные целыми институтскими эпохами.

Бим замахнул сверху пивка – чего вот тянуть за шкирку животного, если он не мартовская дама и не хотячий кот, и не дефилирует без оглядки по газовой трубе прямёхонько к чужой форточке:

– У-а-а! А вот вчера русской программы-то не было.

Ксан Иваныч: « Чё?»

Бим с куском во рту: «Фрохраммы не быдо руххкой».

Ксан Иваныч: «Чего не было?»

К.Е.: «По телевизору».

Бим: «А-а, да, по телику. Руссии. Не было. А всё-таки...??? Фриц этот кто был русский?»-

К.Е.: «С какого херувима в Германии русский телик? Просто новости с НАШИМИ и ИХНИМИ. С генералами. Стран наших. По-немецки шпрехали. Не по-русски».

Бим ответа на свой вопрос не услышал или не захотел. Он вспоминал шикарные августинерские явства. Мозг работал заодно с желудком, предлагая памятные видения одно другого лучше.

– А всётки птиц этот кто был? Ик.

– Птица.

– Утка.

– Утка? Ик.

– Утка. Утка!

– Свинину я пользовал, утку-водку пользовал. Рульку... ик, – задумчиво продолжил он, шаря засаленным безымянным пальцем в мясе, – рульку, ик, не пользовал.

Вторая рука Бима витает над столом, пальцы врастопырку – все в жиру. Он не хочет их соединять, чтоб не слиплись.

– Как же ты не пользовал? – На крупном лице Ксан Иваныча ширится искреннее недоумение. – Как это?

– А вот никак, – развёл руки в стороны Бим. Из одной вырвался маленький кусочек мяса и шлёпнулся на пол.

– Ну, пользуй щас! Это позитивно.

– А где? Нетути. – И снова обиженно раздвинул воздух руками, будто атмосферный пловец, и глянул под себя. – Нетути! И не надо меня ловить, я ловлённый, да не пойманный.

– Бим, дорогуша, гришь белого мяса не было, а в руках у тебя щас что?

– А ничего!

– Ладно, а на пол что сложил, ну? Что? Твой же был кусок?

Голова вниз, теперь уже на уровне колена: «А-а-а! Точно, бля-а-а! Белое, ха-ха-ха! Вроде белое. Бля-а-а! А в руке? Во, точно белое! Вы мне голову заморочили».

И так всегда. Бим редко выплывает побеждённым фактически. Чаще всего выворачивается методом Швейка.
(продолжение следует)




[1]

Белая колбаса – подразумеваются телячьи сосиски с мозгами. Немцы лопают их со сладким соусом.

fрэндить

Литтл Маунтинмэн

ТРУСЫ И СТРИНГИ (11)

0 0 0 Трусы и стринги 250 фас.jpg
11

В доме очередь – где кому спать.

Распределение мест на диване – важнейшая ежевечерняя процедура.

Ба! Кажется читатель так до конца и не осознал: спать всем трём псевдогероям этой главы придётся в одной койке.

Чёрт! Это же казановщина какая-то… С педофильщиной. Так подумает нормальный человек.

Но то, батеньки и маменьки, было в позапрошлом веке. С началом нынешнего века ситуация принципиально изменилась.

Не то, чтобы вошло в моду совместное спаньё молодых парней и девушек числом больше двух, а это просто как-то вошло в бытовую привычку. Наличие ночью рядом недвижимых половых органов противоположных особей как-то незаметно, может и противоестественно стало обычным делом, будничным казусом, прозаической оказией, специфической обоюдо… какое! Квази-много-согласной актёро-партнёрской флэшмоб-постановкой, где и режиссёра-«подстановщика» с оператором, осветителя с софитами, девки с картонкой, подъёмного крана, рельс и организатора не требуется вовсе.

Всё сами.

Все сами с усами.

Вспомните общагу, квартиру, с которой временно съехали мама с папой, оставив чад наедине со своей совестью, с органами размножения, с журналами по порнографии, с разлагающим интернетом и прочее, и прочее. Вспомним горячие турецкие пляжи, ночные нудистские гульбища, пустые и переполненные туристские домики, мотели… ну, у кого ещё нет своего мерседеса… этого нищеброда с собой не возьмут…

– Но здесь же дедушка! Ну, почти дедушка… – заметит кто-то из особо внимательных.

Вот же нашли занозу! Поглядите лучше на своих детей, и попробуйте вычислить: кто – кого и в какой момент разложил!

И разложил ли – вот в чём фокус!
(продолжение следует)

fрэндить

Литтл Маунтинмэн

Жизнь выброшенных текстов


      За нормальных писателей не берусь отвечать, а вот от лица всех писак (включая редкую разновидность графоманов самообразовывающихся) могу сообщить любопытную инфу.

Довольно нередко прилично написанные тексты, к тому же приуроченные к какому-либо конкретному событию, например, к роману, вдруг неожиданным образом выбрасываются хозяином-автором.

Причины могут быть самыми разными, но углубляться в них я не буду. Я хочу сейчас сказать о том, какая порой интересная судьба может складываться у этого «выбракованного» текста.

Писатель понимает, что текст в принципе довольно хорош. И просто так вот запросто распрощаться с ним он не хочет.

Это всё равно, что быть женатым на приличной женщине, любить её, потом по какой-либо причине, возможно даже по обыкновенной вспыльчивости, разойтись с ней. Потом жалеть об этом. Следом начинать пристраивать её куда-либо. Ибо сама устроиться она не может – воспитанная «под тебя» – пусть даже под крыло своего лучшего друга. При этом даже не приходится ревновать – лишь бы была она к тебе поближе, пусть уже не твоя, но всё ж таки когда-то родная.

Так и фрагменты выброшенных хороших текстов – ровно как люди – по воле автора и против неё начинают жить иной своей жизнью.

То они берутся писателем за основу, и из них создаётся самостоятельное произведение: новелла, эссе, рассказ.

То куски из этого текста вставляются в другие свои произведения – иногда нелепо, а иногда вполне удачно. И даже более того: встраиваются так, будто они были всегда его естественной принадлежностью.

Бывает и такое постыдное дело, но уже довольно редко, когда фрагмент на равных основаниях присутствует и там, и там, с небольшими изменениями, а то и вовсе без них.

И писатель не всегда стесняется этого, а даже бравирует: смотрите какой я ловкий, смотрите как я запросто обращаюсь с материалом, мне ничего не стоит применить свой текст так, как я желаю. – Это же не плагиат, правильно? – оправдывает он себя.

Читателю порой за него бывает «стыднее», чем ему самому за себя: будто его уличили в воровстве у собственной тёщи. В этом его болезнь, а не жажда наживы.

Может, с одной стороны, это говорит о писательской лени, или формальном отношении, или о недостатке «кормовой базы» в кризисный период, или напротив во время изобилия, но когда не хочется, чтобы что-то пропадало, ибо затрачен был труд. И тогда скармливаешь читателю всё подряд.

Может оно и так, но каждый такой случай индивидуален.

У каждого такого случая «блуждающего куска литературы» свой алгоритм приспособления.

И, если текст удачен, а, не дай бог, гениален, то читатель простит писателю всё, даже повторы и самоцитирование.

Стоит ли осуждать писателя за это, или воспринять так, как это бывает в жизни: заметить, улыбнуться или сплюнуть, а дальше простить или похвалить за находчивость?
--------------------------------------------
PS. В одном или нескольких следующих постах я приведу подобные случаи из своей графоманской практики.

fрэндить

Литтл Маунтинмэн

ДОРОГИ ЖЕЛЕЗНЫЕ И ВСЯКИЕ (1.1, 1.2)


1.1

Российские просторы – не маленькие, а о-ё-ё какие огромные просторы! Будто худосочные червячки, улитки, змеи процарапали, начертали, намокрили свои пути в камне, грунте, обозначили в песках вечную тягу к перемещению массы хоть куда-нибудь подальше от одного насиженного места к другому. Вот что заставляет двигаться людей между центрами трепалогии, скандалов и драк?!

Дорогам вообще не везёт. Обычно говорят про те точки, которые дорога соединяет. А та нитка, да что нитка – нитища, обычно умалчивается она как нечто само собой разумеющееся. И всё, что на ней происходит, обычно рассматривается как либо посодействовавшее путешественнику в чём-нибудь, либо как помешавшее, а то и сломавшее не только колёса, а судьбу и кости. Порча настроение из-за ухабов и слякоти – самое меньшее в этом списке и никак не иначе.

Словом, дорога в этом смысле всегда на вторых, даже вспомогательных ролях – как уборщица сцены – и, разумеется, что как уборщица она всегда и во всём виновата – как пресловутый стрелочник. А и не интересно сидеть дома! Увалень ты увальнем, сидень сиднем, задница задницей, и с тобой знаться-то даже не интересно.

Так ты не только свой меркантпрофит с натюргешефтом пропустишь, а даже и не дольки адреналина в твою вялую кровь не попадёт.

И невесту-то ты – царевну придорожную не встретишь, естественно, что не вытащишь из клещей капиталистической эксплуатации тела, и никого другого по пути не полюбишь, потому что сидишь на диване, а не за рулём. Побасёнок дорожных ты не услышишь, и живого волка с бандитом не увидишь. Номерной знак у тебя не утащут, следовательно нормальных эмоций не испытаешь. Шлагбаум будешь знать только по картинкам, а не по битому стеклу ветряного окна, не по осколкам в карманах и шишкану во лбу.

И вообще ни дна, ни покрышки тебе; и вовек не будешь знать их. Так и помрёшь, не образованным дорожным учителем – равно судьбою цыганской.

1.2

А что было раньше? А ничего. Так это и есть: и если говорить про раньше, и про то, как сейчас. Философической разницы никакой, кроме внешних декораций и того двигательного прибора, в котором сидишь. Твоя-то физика не изменилась, и умней люди не стали ни на грамм: кичатся только, и немного расслоились по профессиям. Все понимают в медицине и архитектуре, все спецы в художественном деле. Хлебом не корми – дай потолковать об эстетике и стилях. Было так? Было. И сейчас то же самое. Этот пишет программы для турполётов, у этого турполёты на Марс, у этого в шахту, тут на острова, а этот лузер, этот юзер, этот просто лох. А разницы никакой: все во всём понимают, один больше, другой меньше. Я тебя тут сделаю. Тут ты меня. Счёт один-один и все довольны. Так-что то, что на дорогах сейчас, было и раньше: движение, скорость, поломки, попутчики, вокзал, подъёмы, спуски, переправы, асфальт, бетон, земля, окружение, горизонт, тучи, карта, начало и конец пути. Вот и всё! Вы думаете – больше? Немного, может, и больше, но, уверяю, не настолько больше, чтобы можно было бы, к примеру, придумать совершенно новый оригинальный жанр на дорожную тему. Алгоритм один. Берите Джерома, Верна, Пруста, меняйте окружение, вставляйте имена, замените профессии, оружия с собой побольше, еды поменьше: кушайте из тюбиков или делайте пищу из воздуха, а лучше из дорожной пыли, добавляйте современного звука: писк, треск, свист. Внезапности и крови побольше, любви поменьше, а если случится, то не забудьте, что не за местное бабло, а за баксы. Меньше лепечите философского, больше отбирайте у других. С пафосом убивайте, и перестаньте ненавидеть врагов. Убивайте любя, как велит Создатель. То есть для блага самого убиенного. Так он хоть в рай попадёт, не успев натворить лишней гадости. Включите во все сцены голый рацио. Перемешайте любовь с неутомимым грехом в любой ситуации. Снабдите трах и убийства колкими, ёмкими, но редкими шуточками, нечего упражняться в красноречии. А то, пока будете упражняться, подбежит новый герой, о котором вы ещё даже не успели подумать – от другого, более шустрого сочинителя, и, к примеру, сзади, и вонзит вам в спину какой-нибудь мудрёный дротик с винтом и не с мгновенной смертью, а с медленной, чтобы успеть выразить вам своё негодование и, глядишь, с тем в кино попасть. Вот станет враг вывинчивать дротик из вас спереди, а пока вы мучаетесь и харкаете кровью, он смотрит вам в глаза и остроумно, коротко, с этаким смешливым свинцом в голосе произнесёт: «Ну что, допрыгался, писатель! Недооценил новых технических возможностей литературы!? Не додумался до урбанизма, а техно тебе чем плох, а хоррор, а фанфик, а?»

Если убрать несколько вредных последних обзацев, то уже был роман готов. Готов, батеньки! Просто хорошие романы постоянно кто-нибудь да портит. Знаю я этих людей. Это, конечно же, тролли. Ох и паскудные же люди. Если это люди, а не современные твари. Суются во всё, и запросто из конфетки сделают гуано; да ещё растрезвонят по всему миру как самые распоследние растаскушки, если это бабы, конечно. А если эти людишки с пенисами, то это сплошь завистливые доморощенные пидоры и мастурбаторы, у которых от тёрки уже невстой.

(продолжение следует)


fрэндить