July 31st, 2016

Литтл Маунтинмэн

КАК БИМ В ПАРИЖ МИСТЕРПНЯ ПОВЁЗ (6.2)

Old Childhoot 500.jpgВера Вестникова намекнула, а я подумал "почему бы и нет!" Итак, публикую отрывки из 800-страничного романа-шванка "ЧоЧоЧо" - из части 1 "Книга на спор" .

6.2

Уникальный домашний пенёк у Порфирия, в назидание пеньку его собственному, дряблому как высоленный в материале онона корешок, имеет ноль целых девяносто сотых метра в диаметре по верхнему срезу. В основании корневища – сто двадцать сантимов. Высотой «в три четвертухи порноклизьменного стола».

Звать его, если не громко, а уважительно: Пень.

Просто Пень, без отчества. Или Мистер Пень. Или МистерПень. Можно всяко. И это не обидное слово, и не слова. И не просто имя, а благородная Суть Его. Бог биологии. Синдром, смысл жизни и пользы после смерти.

Занесёный как-то раз в квартиру Бима пень (тогда он не был одушевлённым) является провокационным козырем при обмене на сексуальную коллекцию пепельниц Чена.

Мистер Пень верно и долго служит хозяину стулом для оздоровительно-профилактического действа, совершаемого перед стационарно прикрепленного гвоздём зеркала накануне выхода в рабочую среду.

Каждая среда у Порфирия – среда рабочая, и она же всемирно еженедельный Фэст Мастурбацьон.

Collapse )

Литтл Маунтинмэн

Проститутка Кэт против порнографа Петра Боборыкина (1)

1

Каких только чертей не понавешали на Боборыкина. Да, на того самого (Петра Дмитриевича), который с середины XI-го и в начале XX века накропал столько литературы, что прослыл – ни больше, ни меньше – самым великим русским графоманом. Но по какой-то причине, может и заслуженно, но мне это пока неизвестно, его не ставят в один ряд с такими «многописателями» как О.Бальзак, Ч.Диккенс, Л.Толстой, А.Дюма, Ж.Верн и прочими гигантами пера.

Причём, наезжали на бедного Боборыкина с большим удовольствием как его современники, так наезжают, возможно, по привычке и сигналу «фас» от старых критиков, а также от их последователей, и сейчас. Хотя страсти с истечением времени, разумеется, поулеглись, и давние оценки воспринимаются скорее на веру, нежели по существу.

Пожалуй даже, хочется уже каких-то современных выводов с учётом изменившихся за столетие взглядов, с учётом либерализации жизни, усиления противостояния религий и правительств, огромного потока информации и изощрения дезинформации, с учётом (на некоторых физических и духовных территориях) полного упадка нравственности, деградации святынь, наплевательского или, напротив, изуверского и в свою пользу искажения собственной истории, высасывания из пальца альтернатив, концентрации зла в поменявшихся мировых точках.

В том числе, с учётом глубоких морфологических и наносных, внешних изменений в обществе и обществоведении, хочется новых и аккуратных подходов, что ли, к самому предмету литературы.

А также надо бы примериться к её (литературе) всё более нивелируемой влиятельности, воспитательной роли, натянутой на себя одними критиками и философами, с одной стороны, а с другой – «обманной» и политизируемой, совсем уж грубо инструментальной, политической роли в обществе, а не как к преимущественно художественному явлению, как было на заре романописания.

Хочется также сравнить писателя Боборыкина как графомана того времени с графоманами (а также с писателями) времени нынешнего. Ибо мало ли что: вдруг шкала оценок нынче значительно изменилась… в лучшую или худшую сторону. На таком обновлённом фоне можно было бы и писателя Боборыкина – тут два принципиальных варианта – или утопить поглубже, или частично реабилитировать, подреставрировать и т.д..

Бегущее время частенько подносит такие подарки – можно в кавычках, равно как и без, чаще посмертно, нежели при жизни – оболганным, очернённым, несправедливо забытым личностям.

– Почему бы и не поверить (пробно! пробно!) в «боборыкинский графоманский ярлык», – решил я. И стал, правда, очень и очень поверхностно – ввиду недостатка времени, сил и небольшой объём конкретной хрестоматии – штудировать творчество этого наивеличайшего русского графомана Боборыкина.

Боборыкин, надо отметить как факт, накропал и запустил в жизнь более восемьдесяти (>80, ого!) книг форматом от огромного тома до просто чтива приличной толщины, при этом нигде не печатая дважды одно и то же произведение.

Разумеется, что такой объём написанного никто из литературных критиков любой эпохи толком не изучил, хотя называется несколько фамилий исследователей. В том числе имеется даже один зарубежный исследователь (по западной формуле: русских надо проверять, и не доверять всегда).

Мешает, скорее, даже не объём написанного, а хорошо прилипшее к имени, и сильно пованивающее тухлыми яйцами клеймо «графомана Боборыкина».

Можно с уверенностью сказать, что Боборыкин в своё время, и в применении к русской литературе, являлся живым олицетворением термина «графоман».

Относительно желания разобраться и отделить зёрна от плевел приходится признать очевидную вещь: мало кому из критиков любой эпохи хотелось и захочется впредь окунуться в заведомо неблагодарное, штормящее море уже принятых обществом оценок.

О, сколько же нелестных отзывов от критических авторитетов придётся преодолеть!

Это сколько справедливых, а наравне лицемерных штампов и живучих, как некоторые микробы, мемов придётся «нагнуть», а получится, то и переломить?

И всё это ради какой-то взвешенной правды?

«Нет уж, увольте», – так, вероятно, думает большинство современных дипломантов, доцентов, кандидатов литературных наук.

Напомню читателям моего ЖЖ (не для славы и возвеличения, а для пущей доверительности), что сам-то я себя позиционирую далеко не всезнающим или уверенным в своей правоте критиком, а всего лишь «графоманом на профилактическом лечении в Графоманиум Санаториуме». Шутка, доизкая к правде!

По этому словарному совпадению, меня, как графомана обыкновенного, слушающего, наматывающего свежие подсказки на ус, тема величайшего русского графомана – просто не могла не затронуть

Надо сказать, что у меня нет особых жанровых предпочтений в литературе. Не скажу также, что «глотаю» много книг. Я «застреваю», прежде всего, на тех книгах, где меня притягивает СТИЛЬ. Специально пишу это слово с большой буквы. За СТИЛЬ – в моём, конечно, понимании – я могу, правда, с оговорками, что, мол, не бывает абсолютно белого и чёрного, а всё в литературе есть банальные «оттенки серого» – понимаете намёк?

В общем, я могу, согласно этой формулы, «простить» многих писателей.

Даже «грязного гения» Владимира Сорокина. И – надо же, под руки попались – двух почти полных бездарей Виктора и Вениамина Ерофеевых, поднятых, каждый в свою политэпоху вместе с прочим либеральным мусором на гребень антисоветско-антирусской сатирически-помойной волны.

А также – как не упомянуть нынешнего лидера (неужто так? чёрт, фактически так и достойно уважения) – флагмана русскоязычной литературы, поэзии, критики, литературоведения – порой невероятно либерально зашкаливающего, а иногда тонко и злобно правдивого, но, как бы когнитивно-диссонантного, супертрудолюбивого, памятливого и остроумного вестуна-говоруна Д.Быкова.

Имеется множество подобных ярких по-настящему, а также полу- и около-маргинальных лиц, что говорит разве что о широчайшем спектре талантов многоязычного российского общества.

Всех я их «прощаю». Не прощаю только себя. Приходится это повторять – ибо неминуем вопрос: кто он таков, что берётся критиковать и поднимать рябь на устоявшейся водичке? Ведь графоман – это совсем не никчёмный и бесталанный писатель, а это некое гротескное существо. Я ведь и не скрываю, что делаю вид, что пишу. На самом деле я себе не нравлюсь. Я просто тренируюсь, так как мне нравится процесс. Тренируюсь эпизодически: то много, то вообще никак. Я графоман ленивый, необязательный, совершенно по случаю, а не по методике, разгребающий свои завалы и чужие помойки графоман – понимаете, нет? И вечно не доволен=недоволен собой.

Вывод из этого потока самоуничижения таков: это даёт мне некоторое моральное право на (умеренную со скидкой) самокритику и на (жёсткую с милосердным и попустительским) критику тех людей, которые являются или считают себя писателями. Согласитесь же, что считать себя писателем, и быть им, это не одно и то же.

В числе наездов современников на этого самого графомана Боборыкина, имеется и такой наезд, как обвинение в «порнографичности». Речь тут идёт о романе Боборыкина «Жертва вечерняя».

Самое время тут сказать, что совсем на днях я приобрёл по «Озону» книжку Екатерины Безымянной «Записки prostitutki Ket». Ничего зазорного в этом для себя не нахожу.

Хоть я в жизни и не любитель пользоваться услугами телопродавщиц, однако минимальный опыт – скорее по дури и спортивному интересу, нежели по потребности – имеется.

Соответственно, имеются некоторые соображения не только об этой несколько презренной части женского человечества (институты наподобие «гейшества» исключаем), но также и о психологии мужчин, участвующих в этом «подозрительном» с точки зрения нравственности, но ежегодно, и даже «ежевечно» ширящемся, пиарящемся, процветающем деле вульвопродажи.

Поэтому «Записки prostitutki Ket» мне захотелось изучить, чтобы сравнить с собственным мироощущением. А также, чтобы глубже проникнуть в тайный женский мир, который, по известным причинам, мне иным способом, нежели через книжки от авторов женского пола, мне не узнать.

Я начал изучать книгу. Весело и ненапряжно. Но, изучаю (извиняюсь за нетактичность) не только находясь в туалете, ради вхождения в образ… Как у Макса Фрая в каждой главе хлещут кофе, так и в книжке Екатерины безымянной мужики постоянно ходят в душ, а автор « записок» априори является санитарно-гигиенически чистым – такие уж техусловия процесса. Но также читаю по утрам и вечерам, находясь за рабочим столом под светом домашних софитов. И не делаю из этого вполне рабочего акта познания чужой души и описания телесных ощущений другого пола никакого праздника – всё прилично, демократично, культурно: как в нахождении под следствием по ложному доносу, и чтения выданных по этому поводу тебе документов. Для защиты, опровержения, встречных вопросов и подобных процессуальных действий.

Попросту говоря, в настоящий момент (по-горячему) идёт предварительный сбор инфы. По окончанию его, возникнет возможность сформулировать логические ответы на заданные самому себе вопросы для последующего перенаправления их читателю.

Какие-то предварительные мыслишки уже имеются, но до окончания "разборки" высказывать их поостерегусь.

(продолжение следует) заcтолбить freundа