August 15th, 2016

Литтл Маунтинмэн

Глава 11.2 Брокгауз. Пиво. Попутчики

Old Childhoot 500.jpg


11.2

Вовсе не кукуёвое, но очень уж живое и пенное, рвущееся наружу пойло до последней капли оплачено Ксан Иванычем Клиновым – у него деньги куры как просо клюют.

А у Туземского до конца апреля оставалось на жизнь и на заграничную поездку в аккурат три тысячи, и к этим денюжкам надо было добавить ещё тысяч сто двадцать – сто сорок и ещё сверху сто пятьдесят рублей в обратку, которые Кирьян Егорович осмелился, по-идиотски юморя, испросить у многочисленных подружек из «Одноклассников». Никто, разумеется, не прореагировал. Эх, девчонки, девчонки! И он отправил самых молчаливо вцепившихся в нераздаваемые кому попадя кошельки, в чёрные списки.

Долг огромного размера (аж две тыщи рэ), срочно и в самый последний день выданного Дашке на учёбу, – ахх, а как иначе, как студентка она погибла бы, – я верну, Кирьян Егорович. Конечно, верим, вернёшь, как же иначе. Мы честные люди. Не вернётся. И Пох. То есть Боккх с ним. И Вакх. Без девакх.

...А как-никак это полдня жизни за границей. А если дома, то, с привлечением картохи... Если привлечь в помощь картоху, то хватило бы свести каюки с капутами до зарплаты.

(Позже Кирьян Егорович Дашкин долг зачтёт как подарок на её же день рождения. – Спасибо, Кирьян Егорович, Вы настоящий суррогатный, правда, мужчина. – Пожалуйста, я был рад помочь контрафакту. По пивку и в койку? – Ой, ёй, ёй! – Не стесняйся, Даш, дело обычное. Не проканало. Шутка. Не было этого. А это было надо, может).

...Кирьян Егорович нынче пил не в складчину, как принято у друзей. Он пил на дармовщинку, как некий стеснительный вор из напрочь забытого им художественного произведения.

И было стыдно. Стыд внешне незаметен. Как улыбка и песни растаявшего в тумане ёжика. Там ещё лошадь была, и она пугала американцев, жуя что попало. Из обыкновенного мультиёжика можно сделать политического врага: при нормальной оплате провокационного ролика.

Продукты переработки Туземский сливал у гаража Ксана Иваныча раз... Статистика изнурительна, забудем её.  

ЭТО происходило в осторожной форме: ЭТО пряталось за гаражами, криво сложенными из украденных, бэушных бетонных блоков с отколами по углам и граням, пока более опытный в этих делах Ксан Иваныч с таким же количеством кукуёвого чешского в пивном волдыре спокойно сидел за рулём авто. Ксан Иваныч, попивая пивко не в пример задёрганному ливнепадом К.Е., успевал фильтровать звонки, решая и углубляя проблемы, нарождающиеся из телефона как из рога изодебилия.

Перед тем сволочь – мобильник, напугав до смерти Ксан Иваныча, вдруг исчез. Иваныч, выскочив из машины и зачем-то согнувшись в коленках, судорожно ментовскими хлопками трижды простучал себя сверху донизу. Обшарил положения карманов. Нету телефона! Как и не было. – Да чтоб его! На прилавке оставил. – И сбегал до прилавка. Правды там не нашёл. – Я на вас в суд подам: обворовываете клиентов. – Пошли бы Вы НА!

В вороватом заведении Ксан Иваныч, не отвлекаясь от созерцания янтарно источающихся струй, названивал П.С. Нетотову.

Порфирий Сергеевич в этот день оставил совесть дома с целью дискредитации планёрок, проводящихся без него.  

Уже с утра розовощёкий, бритый и чистый как выставочный поросёнок Порфирий Сергеевич начал вхождение в неадекват. Уже к обеду розовость поросёнка обратилась спелостью помидора. Послеобеденный куст был уже вял и немощен, словно его целый день поливал нефтяной дождь. Если вернуться в поросячий мир, то к вечеру он уже свинья. Ночной покой нашей свиньи расположен в собственноручно произведённых помоях.

Словом, Бим к Оргвстрече не то чтобы должным образом не готовился, он с Оргвстречей в тот день принципиально пил порознь, чтобы повысить степень своей нужности. Наперёд.
(продолжение следует)

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (начало & 1-3)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg

Не будем тратить предисловие на знакомство с героями.

Не станем распыляться на выявление характеров.

Да и нехрен с ними – такими – знакомиться. Вы будто в бесплатный цирк сходили, посмотрели на клоунов, всерьёз ничего не приняли: в результате останетесь чистенькими.

А они как бы сначала побудут тут... с оказией, побалуются, покуражат, а в итоге тихохонько растворятся. В литературе. Навсегда. И никакого вреда. Ни Парижу, ни читателю, ни человечеству.

Не требуйте с автора сюжет! Что за дела? Что за пошлые штучки этот сюжет?

1

Не откладывая в долгий ящик, начинаем хамить. Ибо е правда жития и никуда от этой правды не скрыться. Тут уж кто сколько стерпит. Привет издателю.

Бумкнула Франсуаза, ответила Маргарита.

– Эй, парни, это одно лицо!

Наклали двадцать восемь лошадей по дороге к базилике кругликов. Века давно раскатали их сначала по Парижу, а ветер и вода позже – по всей планете, а парижане всё равно помнят.

Помнят также Бима, Ксан Иваныча, Малёху, ксанин автомобиль Рено. Может и меня запомнят.

«– Очень это французской нации нужно! Да такой нации и нет, – отвечаю я, чтобы показать: сам, мол, подкован и все у меня тип-топ».

Ха-ха-ха! Как я наколол читателя. Слова в кавычках вовсе даже не мои – как я могу сам себе противоречить. Эти слова принадлежат самому настоящему французу. Даже, можно сказать, французу из французов – Луи Фердинанду Селину. Во как!

Так что шансы запомнить этот рассказ есть.

2

– Кирюха, ну ты что? Ты придумал, как мы на кладбище поедем?

Это взъерошенный со сна Порфирий Сергеевич Бим-Нетотов сбросил ноги с постели, почесал, извините, кокушки и, без извинений, левую сторону голой – формой под петушка имени Буша – ляжки. Под прозрачной цыплячьей кожей с намёками старческих пупырышков видна сеть ручейков, в которых когда-то текла кровь, но теперь вместо неё алкоголь пивного происхождения. Соседей по койке рядом с ним нет. И никто не прочёсывает местность с приспущенными брюками.

– Давно воскреснул? А я токо что.

– А я вижу.

Проснулся я на самом деле давно, и вовсе не умирал. Я и не пил практически: против Бима  я трезвенник. И всегда – против некоторых сексуально озабоченных – сплю в дягилевской длины и красоты трусах.

Разве можно Париж просыпать? Откусите себе язык только за мысль об этом! Хоть язык не виноват. Язык – всего лишь рупор мозга. Зато язык ещё и стрелочник, потому как крайний. Или наоборот. Лучше языка стрелочника нет.

Жёнка – ещё до развода – мне говорила: "Ты меня обижаешь".

Я удивляюсь: "Чем?"

Она: "Словами".

Я: "Ты суди по делам, что ты на слова обижаешься?"

Она: "А я всё равно обижаюсь".

Я: "Я же тебя даже не бью... как некоторые".

Она: "Нашёл эталон".

Так и разошлись: слово за слово, слова материализовались, и привет родителям.

Без языка ты и не жив, и не мёртв, как в русской извращенческой сказке про неголую и неодетую.

Или как у Буратины: с языком ты скорее жив, чем мёртв.

3

Утро в Париже это НЕЧТО.

Это романтическое зрелище, особенно если едешь не с этими обормотами – хотя и с ними уже свыкся – а с нормальной девчушкой, готовой целоваться в транспорте и на скамейке, прижимать себя к твоим бёдрам, хвататься за руки, щебетать дурь и любиться ежевечерне за три бутерброда на бегу, за бокал вина в бистро и один полноценный обед в день.

Наши девушки такое могут себе позволить, ничуть не стесняясь такой мизерной – считай обидной – цены. Хотя, если рассудить по справедливости – билеты, гостиница тоже в счёт. Так что и не особо дёшево, если трезво рассудить.

Кто ж с тобой  – ещё немного и вовсе старым пердуном и дряхлым пижоном – будет чпокаться, если у неё у самой деньги на билет есть. Даже и не поедет с тобой, если у неё есть деньги на билеты туда и обратно и для показа той таможне. Та-Можня этим озабочена. Эта Не-Можня ничем не озабочена.

А в Париже без денег можно прожить на обыкновенных деревянных скамейках на львиных – из чугуна – подпорках.

А если подцепить парня – пусть даже темнокожего – то и вообще хорошо. Хотя деваху в количестве одна особь французы не пустят: с русскими девками тут труба. Того и норовят навсегда остаться: замуж за ихнего выйти, прописку получить, потом развестись и хапнуть чужого имущества. Имущество лоха – его проблемы: хотел русскую – получи,  а нахрен всему Парижу лишний народец? Тем более наши бабы по инерции требуют шубейку. Мужики... Русские мужики эмигранты, так они вообще лишние. Они работу отымают у старожилов. И, вот же черти, не хотят мести улицы! Всё норовят в писателей, в художнков, бездельников… Ладно, в бездельников можно. Только не в бомжей, а наоборот пусть. Живите в гостиницах, тратьте свои тугрики на радость парижанам.

Хе! Негры, выходит, лучше. Стопоньки! Дабы не нарушать моральных устоев общества мы, вместо узаконенного, но долгого термина "лица африканского происхождения" взамен "негров", стали называть их сокращённо и по-доброму «Л.А.П.». То бишь лапы, лапушки. Такие «лапы» меньше кочевряжатся, а если кочевряжатся, то только на предмет ущемления их прав. Они, дескать, тоже аборигены, а если порассуждать, то ещё и похлеще белых.

Именно разные приезжие гадят и смердят методом «где попало». В метро и без приезжих очереди за билетами – стоят плотно, зигзаг гуськом, нефритовый грифель не пропихнёшь. И через шлагбаум приезжему не перепрыгнуть – тут же пожурят францозишки-аборигены, то бишь бабушки – дедушки ихние. Зачикают белые воротнички, они такие все важные да кичливые.  Полицейского позовут. Кто тут у них закладывает? – свои или приезжие? Или лапушки? Вон их сколько топчет Париж. Хотя нет: последовав нашему примеру, через защёлкнувшуюся вертушку стали сигать восприимчивые на всё новенькое молодые французики. И смотрят на нас, как на героев. А нам с Бимом с этого приятно.

...Итак, скрутил я матрас в рулон и выставил в угол, свернул в стопку простыни, добавил одеяло, и бросил всё в ноги Биму: а спал я на полу у самого балкона. Как и обещал с испуга где-то в середине романа.

А его величество Бим почивали по-человечьи – в мягкой койке на две персоны, хотя нами предварительно рассчитывалось гуще, по крайней мере – как это говорится у хронических алкоголиков? – ага, вспомнил: «соображалось на троих».

Сыночка, естественно, как привилегированное существо, обладает coikus personale.

Возникает у вас вопрос. Что за групповуха там такая? Сильно что-то уж у них запутано. Геи – сидоры – бляусек? Да не парами, а всей мужской туристской группой? Чересчур уж как-то это всё.

Но, честно скажем, Малёха в этот раз руки на коленку Бима не складывал: эта болезнь нежности к Биму проявилась позже – при пересечении Монголии в одном из последующих годков. О чём, может быть, когда-нибудь поведаю миру.

Ну, дак и что, спрашиваем продолжая: грех это – трём мужикам в одной койке спать?

Отвечаю: в России грех, а в Германии давно и полно голубых клубняков: записывайся, плати вход и шпаклюйся, и сосискайся с кем хочешь и чью хочешь. Можно вайфюрст, а можно и блэккотлет – без ограниченьев тут. А в Париже не грех... потому как этак дешевле выходит. ДЕШЕВШЕ, пацаны!

Про пацанов я про тех, кто на последние кровные за границу едут, а то тут половина других пацанов уже слюни пустила и думает, что я щас порнуху в подробностях распишу – деньги вон уж из кошельков достают, в очередь за книжкой встали, автор рядом с авторучкой – автографы писать, может, думают, и этому Эктову удастся «вставить на память»... – заместо получения автографа, вон там за стеллажом вон того книжного магазина... А в нем теперь только одна «Астрель» вместо замученной капитализмом многогранной и всеядной «Угадайкниги». Жесть! И типа – раз он такой ловкий шалунишка – значит уже прямо тут можно брать за рога и своё в чужое совать. А дома уж, когда отдохнут, для развлечения и завершения – сладок в сексе старикашка не только на бумаге, а больше в жизни – на страницы поттренчат так густо, будто бы на экран телевизора в Анфискином тренд-канале, и вытрут гнусный свой агрегатишко об цветной шмуцтитул.

Ага, дождётесь!

Речь ровно наоборот. Как раз, чтобы было наоборот, я сделал именно так, как 1/2Эктов обещал в какой-то главе. Разницу надо различать: Одно Второй Эктов и я – это две больших разницы. Тут он не соврал. Запомнил, падла, мою угрозу и страх: «с разными голыми Бимами не спать!» Я это хорошо помню.

Вот и устроился я рядом с балкончиком.

Вот и болтались всю ночь надо мной створка со стиркой (три «с» – повторяем ошибки 1/2Эктова).

– Тудысь-сюдысь! – это стирка, бельишко, носки на бечёвке. – Скрип-скрип, – это манускриптит деревянная рама над головой. Висит как разболтанная по старости гильотина. Вот-вот сорвётся с петель. Она не снилась мне долго, так как я, слава Христу, не знаю её детального устройства. Революционные ингредиенты первой французской революции! Надо бы их знать сынам революций отечественных. А не охота! А не буду!

Так я и спал под эту «романтическую музыку старых номеров» и «чарующий шелест ночных парижских такси». Но, тьфу на этом, а то запахло. Чем-чем. Хэмингуэевщиной, вот чем!

Тупо разбудил обычный трамвай или ещё более обычный троллейбус: это я уже забыл – что там у них внизу было; надо будет в Планету-Землю посмотреть.

Запомнил только машинёшку, улепленную сплошь зелёным – искусственным, конечно, газоном: живым-то оно было бы забавней; и с глазами она ещё была. Остановилась под самыми нашими окнами: мы на четвёртом этаже, почти под свесом кровли. Чёрт, забыл вверх посмотреть, а там, наверное, было не всё так банально, как у нас на родине: здесь профилёчки, жестяночки правильно загнуты, воронки все с завитушками, дырочками, зубчиками, ромашечками и то и сё, как полагается в их европейском модернизме. А присмотреться, глядишь, и надстроенная мансардёшка там, и наклонные окошки в ней, и флигелёк, и садик во дворе, и на крыше дамочка в одних трусиках. Валяется! В центре Парижа! Ей можно помахать цветочком, а она, возьми, да ответь! Хоть у неё те самые праздники, и на работу не пошла именно поэтому. Ну, не захотела и всё! Плювать! Эй, спускайся сюда!

Крассо-тыщща!

Тут что-то обвалилось за окном, а в коридоре раздались женские шаги.

Ба-бах! Всё вдруг окрасилось сепией. Флэшбэк! Ненавижу флэшбэки. Путают они всё кругом.

Растворилась дверь и, не стуча, ввалила уже будто бы виденная где-то мною женщина. Ополчились бабы мира и родные когда-то. Ведь, хочу доложить, брошенки ревнуют и после брошения. Ибо бросают их не в конкретную цель, а как бы на волю течения, и их частенько или прибивает назад, или они прицепляются к кому-либо специально неподалёку, как к непотопляемому дереву и ждут-не дождутся момента, когда ты сам проплывёшь мимо какашкой, и тогда тебе всё припомнят и скажут, что ты, мол, видишь, стал какашкой, а при мне мог бы стать деревом как и я. А тебе уже пофигу, потому что время твоё кончилось, и ты плывёшь по точному адресу, туда, куда в итоге сплавляются все. И даже крепкие с виду деревья, иногда называемые топляками. Хотя чаще топляки, когда приходит их время, становятся тяжёлыми. Один их конец держится за дно. Другой конец пропарывает днища кораблей. Крепкие системы – неподвижные. Они скучают в застылости. А какашечки могут плыть и плыть, и ими питаются и птицы, и рыбы, и производятся микробы. Это отличная польза миру паразитов. А если повезёт, то их притянет какая-нибудь насосная станция. Там их засосут, прохлорируют, ультрафиолетом подлечат, а они ещё больше окрепнут, загорят, станут симпотными как звёзды, и они приобретут иммунитет, и снова их запустят в жизнь… и…

Отвлеклись, кажется… Сепия тут стала мигать и местами походить на правду… Радуга брызжет. Каждый охотник желает знать где сидит… Знаем-знаем, не надо тут нам втирать! …Горничная, уборщица, официантка? Что-что? Завтрак принесла в постель? Ух ты! Давай-ка его сюда! Кто тут был сервисом недоволен? Ах это был наш молодой друг Малёха! Принюхиваемся. Повеяло мюнихской рулькой. Не может быть: мы в Париже! Нос уточняет: фазан жареный. Глаз… неужто врёт: официантка. Ну, и нарядец! У цветах усё алых! Будто только что из Саратова. Без тележки.

Нет, не официантка. Или она? В постреннесансных романах всё всегда так неожиданно и некстати. Бабы вылетают откуда-то сбоку. Не стая фазаних, нет. Одна и как-то на «Ф». Что значит «фиолетово» ей всё. Во: с флейтой, млин! Что ж они такое творят! Саратовки! С Угадайки-тож. С флейтой! Чего ради творят? Куда флейту можно пристроить? Ладно, что не с арфой припёрлась!

Тут музыка: долгая, странная, басовая си бемоль. Что это? Ах это музыка нашей планеты за последние двести миллионов лет. Ладно, ладно, замах оценили. Автору зачёт. Режиссёру зачёт. Композитору двойка за плагиат.

(продолжение: подглавки 4 и 5)




fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

18 + ОСОБО ЛАКИРОВАННЫЕ (1)

ОСОБО ЛАКИРОВАННЫЕ 600.jpg

У-у-уджойстик

«– Ох, уж, эти русские!»

БОНИ «М»

1

Это продолжение назад. Так иногда противная, скользкая, задёрганая чужими мужьями ворона – вон их сколько в небе, отгоняют коршунов, лишь бы самим в очередь успеть – чирикает-накаркивает вчерашнее, надоевшее, глупое, семейное. Псевда, блЪ!

И гнезда-то у неё стоящего нет. Она даже не грач, хоть и близкая родственница. Цветом, едрён корень!

Это всего лишь показательный – как на госсуде – заказной эпизод, вынутый из бесконечной истории шалостей и падений, преступлений и наказаний. Мать его достоевскую!

Вынуто, вытянуто, как кишка через задницу колдуньи, проктологом-садистом из Бамберга, звать иезуитом, в тот самый день и через столько лечащего времени, а не читай страшилок! А как же не читать, когда само собой древнее варево, составленное из страшного и аморального, перебраживает в весёлое внеисторическое пойло. А ты не колдунья, а всего лишь навсего вруша и участница. Пора бы и забыть, а там бы и рассосалось, ан нет! Фигушки-мигушки!

Тогда из растленного, если по-взрослому считать, а коли по дури, то, выходит, что ни на есть самого детского практикума, выцеживается, защищается и долго здравствует диссертация-самопал по практической парапсихологии. Даже без отсоса действует! Память, блинЪ!

А могла бы как миленькая – как щас помню: вертела хвостом, да. Незаметно будто для себя самой, старалась скрыть и напускала тумана с флюидом, да как графомана обмануть? Никак! Селёдкой оно за полкилометра разит, если у тебя задница бабы, хоть и молодой, а он рыбак и Хэм. Вместо задницы, хоть и старик, видит киль, камбуз, мотор, и на секундочку отвлёкся от моря.

А любую иллюзию исполнил бы, может быть, – лишь скажи честно: «хочу, ради пробы, не по серьёзу».

Извлечено ею – Жулей ненаглядной – тогда, когда жизнь молодых людей и Кирьяноегорычевой собственной прокурором пережитой житейски на раз зараз сбавленной адвокатским передом сбытой бумажкой осмысленной печатью пришлёпнутой цензурой развенчанной превращалась медленно и неверно из трагикомедии кровавой по-менструальному в комедию обыкновенную, болезную и со скорой, весёленькой смертью.

Бывает так? Да.

Пошленько, избито? Да! Ес!

Ирина Забияка, кто такая забыл, торчит в голове как армейская приписка «здоров и годен», при всём при том, вовсе не была его девушкой и явно не ходила к нему через забор, чтоб принять струю на грудь. Вот и сижу. И думаю. Что за шикса? Какого хрена! Неужто и фамилия у ней есть?

Кто же героини его романа?

Где эти обязательницы? Возбуждающие, яркие.

Где их нынешние гнёзда? Заботится ли кто-нибудь о них? Залетают ли туда взрослые птицы? Хотя бы по два раза в неделю, именно в пятницу и после дождичка в четверг. Вылетел ли оттуда хоть один фамильный птенец? Ах, провожают, не заходя в дом? Ладно, сделаю вид. Подпрыгивают будто девственницы. А сами-то! Буквы! Ха-ха-ха! Простые буквы. Я понял. Писатель, едреня феня. Не надо тут заливать!

А когда взрыв восклицательных, писатель?

Не хватает тяжёловесного, яркого как гром, неясного, но завлекательного, как дырочка в заднице подружки, последней, той самой, я помню, всего того, от чего бы механически закрывались уши, но приоткрывались бы и шныряли любопытные, извращённые глаза.

Другу только что удалили гланды. Гланды не яйца. Им полезно мороженое. Люблю такой рецепт в решёточке.

Он, собственно, родился сам, и ни к чему не обязывает.

Зелёного гороха там нет! Только чёрный. От мышей.

Цокает. Приятная девочка в августе. Скоро осень, а опять в лесу не успел. И вообще надоело. Даже думать об этом. А эти всё шныряют и желают в институт. А сами молодые. А ума нет, как и не было на родине… а хоть бы и в Дровянниках.

А эти, которые недавно, совсем другие, они просто ходили фоткаться. В платьишках. А кто ходит в длинном платьишке в лес? Никто. Годится только для «чтобы сфоткаться и для сэлфи». Вот так. А мы стояли на мосту, и вич был не у каждого, а через одного, а за результатом через неделю. Так что могли успеть, а если бы в суде спросили, то один из нас сказал бы: «А я не знал. Анализов не было. Сами виноваты. Нехрен платьишки до пят в лес одевать».

– Здравствуйте, мне вновь позовите Карлу.

Она всё-таки баба или мужик с отсечёнными хикушками? Выбираем наугад из списка (он-она вошла в реестр) и приближаемся. Ближе, ближе. Тогда она была менее строга. Но не Карла. Карл не шестьсот. А столько-то тысяч. Ещё ближе. Где вы познакомились? В тюрьме. Восемь лет назад. Я хотела помочь ему. И не трогайте меня: я – исключение из правил. Она и в тюрьме была наивной и непосредственной, как все сексапильные на воле. Ещё и усилилось.

– Когда вы заключили брак на небесах? Никогда. Я же за рулём. Я же не знала, что так получится. Всего-то четыре трупа.

Ага, и не в Англии, где потолки сексуальней дефлорации.

– Носила пузырёк с дёгтем в сумочке.

Ну да, она суммировала результаты как восемнадцатилетние в самом меду довыданья.?

А эти? Приблизились. Аж оба – со спидом и без – нюхнули тел. Чуть подвинулись: чтоб вино не разлить, он в пластмассках – неустойчиво очень. Могли бы нахально не пустить: мост не широк: расставил руки – хрен пройдёшь. А в телах у обеих грудь, настоящая грудь – не то, что у...

Да что уж там. Повесть – не совесть. Горячая! И сейчас есть.

Ещё громчеет. Коснулись. «Ну-ка, покажи и нам». Это так надо было сказать. А мы не сказали. Ни один. Один пердун, другой со спидом. «Мы тоже все!» – надо было так сказать. «Дайте нам тоже. По очереди или врозь. Можно свингом. Мы добрые, денег не возьмём».

«Не хватает денег?» – надо было ещё так спросить, а потом к делу.

А мы! Чёрт! Мы самые лохи! Всё, что могло быть нашим – всё «Мимо Канар!» – Просмотр бесплатный. – Это они так обязаны были сказать. Но не сказали.

А мы им: «Сообщите нам по почте официально. Без боя с вами мы не сдадимся. Аниманинабор? Какой у вас сегодня пол? Ах, деревянный, строганый. Понятненько. Девочки с юмором.

Может, нас слишком много народу?

– Давайте разделимся, – сказал я.

А друг: «Я могу показать торс. И плечи. И вы убедитесь. Могу лично я пожать широкими плечами?»

А я: «Давай девочка, покажи мне – на что ты способна со знанием английского. Или языков не знаешь, языком не умеешь? А я передом своим русским отвечу, не сомневайтесь. Да. Писательским. Да пожилым. А что? Сегодня не можете? Менс, извините? Да? Чёрт! У обеих разом? Поэтому длинные платья? А мы-то с друганом поспорили, зачем вам, мол, длинные платья, вы же не ангелицы, правильно? Ангелы же, оне ж бесполые, вы знали об этом? Ну так вот щас и говорим. Лучше поздно, чем никогда. Слышали такой мем. Так это неправда! Ладно, не переживайте, на кладбище поедут все».

В белых подгузниках.

– Ха-ха-ха.

В ответ: «Хи-хи-хи».

А я (писатель, не скажу же, что графоман, я же не настолько честный), и у меня тараканы, поэтому всё не так, и всё, что до этого было сказано – всё пустые мечты, никакого реализма:

– Конечно, берите, моя взрослая скоро королева.

А она живёт в Англии.

– У меня много чего есть.

– Ну да?

– Осталось от шекспировских девочек. Срок годности что надо. Можете не подмываться.

– Да вы, сударь, пошляк!

– Или подмойтесь, только без спринцовки. Вы знаете, оказывается, это вредно для здоровья. Вот до чего дошла наука! Водой вся земная биология смывается. А межпланетной не пополняется. Вам сколько теперь лет? Девятнадцать скоро? Ага. А не знаете элементарщины. Можно и без. Вы же в курсе Бейкер-Стрит 221 «В»?

Вот так-то. Первый этаж. Она там в жалобной книге. Заняла страницу и приклеила фотографию. Вот же нахальная дивчина! А где она… Нет, не так. Где они возьмут последний парик, а где розовую кожу? А зачем? Румяна той, что слева, не идут так она успела написать в завещании. А успела про то, чтобы про неё не показывали по телевизору. Так она знаменита. Это её тихий предсмертный бал.

– Вот и хорошо, моя юная леди, что поняли. Приезжайте, разочарованы не будете. Не Макс Фрай. Нет, без билетов. Только фэйсконтроль. Бомбу свою дурацкую спрячьте... ну вы знаете сами куда. Стрелка щекотится? Остановите временно стрелку. Пульт при вас? Ах, в корпусе заклинило? Всё равно. Ёбните по ней молотком.

– Вау! У вас в России все так скромно матерятся?

– Извините. Изнутри. Никто, кроме вас, меня не слышал. Я всё кодирую. Дело в том, что нам такой тик не нужен. Поняли? Ну вот, моя милая. Всё просто. А после заходите: деньги и вам, и нам не лишние. Взрывать мир не сегодня. Вы пока оставьте её в заначке. А мы завтра, не торопясь, посуетимся и обнаружим. Мы поговорили с главой Туниса и Гамбии. Они никого не скушали. Они классные. Они только «за». Великие дела без спешки. Вот и нам ордена. А вам уж, извините, прославиться в другой раз. Ослабьте поводок. Не стройте из себя дикарку. Мы вам заплатили, чтобы вы ушли со сцены вовремя. И реализуйтесь в следующий раз не у нас. А у соседей. Мы ненавидим соседей! Не про Турцию. Мы с ней сегодня шутим. А Вы начните издалека, то есть с Гренландии. Это мой Вам «дедский» совет. Вы понимаете шутки по скайпу? Но начинайте мягко, а не «сразу как только». Не губите нам Праздник Милиции своей дурацкой писаниной. Я сегодня в подполье. Там у нас небольшой трауэр. Поняли? Звук просто не работает. Повторяю: «Поняли меня?» Вы маленький домашний, женский террорист. У вас лицо подходящее, а вы лезете на публику с задранной юбкой. Так террористки себя не ведут. А? Именно «А». Сидите как сидите. У себя в Сауптгемптоне. Не портите нам и себе картину. Вас прочли наши. Да, уже. У нас всё быстро и профессионально. Повторяю: ваша задача теперь – дожить естественно. Не выдавая адресов. Не торопитесь. А то к вам залетит стрекозка. Вот эти вопросы… На западе не задают. Ни слуху ни духу от них. Нормальное издание. Нет, не винил. Правда о беспощадной любви лесбиянок. 9-го ноября 2010 года в Угадае на Варочной-Стрит 41 «А». Сюда слать бабло и прочие роялти. Подскажите там своему. Или остановите его, иначе он не вытерпит и отправит письмо лидеру либералов и, не дай бог, будет понят.

(продолжение следует)заcтолбить