17 августа 2017

Литтл Маунтинмэн

А когда я умру?


Когда из правого глаза потекла слеза, а потом и из левого, решил, что это знак: надо репостнуть.
-----------

«А когда я умру?» Рассказ детского хирурга

Автор: Лакки 23-07-2016. 







Лет 15 назад ночью забегает к нам в ординаторскую сестра из приёмного покоя.
– Пациент тяжелый во второй операционной!
Я – туда, бригада уже собралась, на столе девочка лет шести. Пока одевался и стерилизовался, узнал подробности.
В автоаварию попала семья из четырех человек. Отец, мать и двое детей: близнецы мальчик и девочка.
Больше всех пострадала девочка: удар пришёлся в область правой задней дверцы, там где находился ребёнок.
Мать, отец и её брат почти не пострадали – царапины и гематомы. Им помощь оказали на месте.


У девочки переломы, тупые травмы, рваные раны и большая потеря крови.
Через пару минут приходит анализ крови, и вмести с ним известие, что именно третьей положительной у нас сейчас нет. Вопрос критический – девочка "тяжелая", счет на минуты. Срочно сделали анализ крови родителей. У отца – вторая, у матери – четвёртая. Вспомнили про брата-близнеца, у него, конечно, третья.
Они сидели на скамейке в приёмном покое. Мать – вся в слезах, отец бледный, мальчик – с отчаянием в глазах. Его одежда была вся перепачкана кровью сестры.
Я подошёл к нему, присел так, чтобы наши глаза были на одном уровне.
– Твоя сестричка сильно пострадала, – сказал я.
– Да, я знаю, – мальчик всхлипывал и потирал глаза кулачком. – Когда мы врезались, она сильно ударилась. Я держал её на коленях, она плакала, потом перестала и уснула.
– Ты хочешь её спасти? Тогда мы должны взять у тебя кровь для неё.
Он перестал плакать, посмотрел вокруг, размышляя, тяжело задышал и кивнул.
Я подозвал жестом медсестру.
– Это тетя Света. Она отведёт тебя в процедурный кабинет и возьмет кровь. Тетя Света очень хорошо умеет это делать, будет совсем не больно.
– Хорошо. – мальчик глубоко вздохнул и потянулся к матери. – Я люблю тебя, мам! Ты самая лучшая! – Затем, к отцу – И тебя папа, люблю. Спасибо за велосипед.
Света увела его в процедурную, а я побежал во вторую операционную.
После операции, когда девочку уже перевели в реанимацию, возвращался в ординаторскую.
Заметил, что наш маленький герой лежит на кушетке в процедурной под одеялом. Света оставила его отдохнуть после забора крови.
Я подошёл к нему.
– Где Катя? – спросил мальчик.
– Она спит. С ней всё будет хорошо. Ты спас её.
– А когда я умру?
– Ну... очень не скоро, когда будешь совсем старенький.
Сначала я как-то не понял его последнего вопроса, но потом меня осенило.
Мальчик думал, что умрет после того, как у него возьмут кровь. Поэтому он прощался с родителями. Он на все сто был уверен, что погибнет.
Он реально жертвовал жизнью ради сестры. Понимаете, какой подвиг он совершил?
Самый настоящий.
Много лет прошло, а у меня до сих пор мурашки каждый раз, когда вспоминаю эту историю…
Литтл Маунтинмэн

ПарЫж (фр.4)


4

...Итак, скрутил я матрас в рулон и выставил в угол, свернул в стопку простыни, добавил одеяло, и бросил всё в ноги Биму: а спал я на полу у самого балкона. Как и обещал с испуга где-то в середине романа, на который намекал, а если не намекал, то сейчас намекаю: писался таковый. По горячим следам!

А его величество Бим почивали по-человечьи – в мягкой койке на две персоны, хотя нами предварительно рассчитывалось гуще, по крайней мере – как это говорится у хронических алкоголиков? – ага, вспомнил: «соображалось на троих».

Сыночка, естественно, как привилегированное существо, обладает coikus personale.

Возникает у вас вопрос. Что за групповуха там такая, мол? Сильно что-то уж у них запутано. Геи – сидоры – бляусек? Да не парами, а всей мужской туристской группой? Чересчур уж как-то это всё.

Но, честно скажем, Малёха в этот раз руки на коленку Бима не складывал: эта болезнь нежности к Биму проявилась позже – при пересечении Монголии в одном из последующих годков. О чём, может быть, когда-нибудь поведаю миру. А может и не поведаю: всё равно никто спасиба не скажет: ни в первом ни во втором случае.

Ну, дак и что, спрашиваем продолжая: грех это – трём мужикам в одной койке спать?

Отвечаю: в России грех, а в Германии давно и полно голубых клубняков: записывайся, плати вход и шпаклюйся, и сосискайся: с кем хочешь, и чью хочешь.

Можно вайфюрст, а можно и блэккотлет – без ограниченьев тут.

И в Париже не грех... потому как этак дешевле выходит. ДЕШЕВШЕ, пацаны пидорасы!

Про пацанов я про тех, кто на последние кровные за границу едут, а то тут половина других пацанов уже слюни пустила и думает, что я щас порнуху в подробностях распишу – деньги вон уж из кошельков достают, в очередь за книжкой встали, автор рядом с авторучкой – автографы писать, может, думают, и Эктову удастся «вставить, на память»... – заместо получения автографа: вон там за стеллажом: вон того книжного магазина...

А в нем теперь только одна «Астрель»: вместо замученной капитализмом, многогранной и всеядной «Угадайкниги». Жесть!

И типа – раз он такой ловкий шалунишка – значит прямо тут можно брать за рога и своё в чужое совать.

А дома уж, когда отдохнут, для развлечения и завершения – сладок в сексе старикашка не только на бумаге, а больше в жизни – на страницы поттренчат так густо, будто бы на экран телевизора в Анфискином тренд-канале, и вытрут гнусный свой агрегатишко о цветной шмуцтитул, словно об монитор.

Ага, дождётесь!

Речь ровно наоборот. Как раз, чтобы было наоборот, я сделал именно такой брысь, какой 1/2Эктов обещал в какой-то главе.

Разницу надо различать: Одно Второй Эктов и я – это две больших разницы. Тут он не соврал. Запомнил, падла, мою угрозу и страх: «с разными голыми Бимами не спать!» Я это хорошо помню.

Вот и устроился я рядом с балкончиком.

Вот и болтались всю ночь надо мной створка со стиркой (три «с» – повторяем ошибки 1/2Эктова).

– Тудысь-сюдысь! – это стирка, бельишко, носки на бечёвке. – Скрып-скрип, – это манускриптит деревянная рама над головой. Висит как разболтанная по старости гильотина. Вот-вот сорвётся с петель.

Она не снилась мне долго, так как я, слава Христу, не знаю её детального устройства.

Революционные ингредиенты первой французской революции! Надо бы их знать сынам революций отечественных.

А не охота!

А не буду!

Так я и спал под эту «романтическую музыку старых номеров» и «чарующий шелест ночных парижских такси».

Но: тьфу на этом, а то запахло. Чем-чем, говорите? Не достоевщиной, а хэмингуэевщиной, вот чем!

Тупо разбудил обычный трамвай. Или ещё более обычный троллейбус: это я уже забыл – что там у них внизу было; надо будет в Планету-Землю посмотреть.

Запомнил только машинёшку улепленную: сплошь зелёным – искусственным, конечно, газоном: живым-то оно было бы забавней; и с глазами она ещё была.

Остановилась под самыми нашими окнами: мы на четвёртом этаже, почти под свесом кровли.

Чёрт! забыл вверх посмотреть, а там, наверное, было не всё так банально, как у нас на родине.

А здесь, ё-моё! Профилёчки! Жестяночки правильно загнуты! Воронки все с завитушками, с дырочками, с зубчиками, с ромашечками. И то и сё, и всё: как полагается в их наточенном европейском модернизме.

А присмотреться, глядишь, ба: и надстроенная мансардёшка там. И наклонные окошки в ней. И флигелёк, и садик во дворе.

И на плоской кровле дамочка: в одних трусиках. Кругом цветы какие-то: я не специалист. Валяется! А тут специалист, даже без бинокля могу определить: стрижено или брито, и есть ли пирсинг в пупке, и что на языке написано рядом с бусиной, и что награвировано на плече, и что в ямках: догадлив потому что.

В центре Парижа она! Одна! Как в Мохенджодаро, читали таку штуку? Вот это да!

Ей можно помахать цветочком, только где его взять! Машу рукой. А она, возьми, да ответь! Хоть у неё те самые праздники, и на работу она не пошла именно поэтому.

Ну, не захотела и всё! Плювать! Эй, спускайся сюда!

Крассо-тыщща!

Тут что-то обвалилось за окном, а в коридоре раздались женские шаги.
---------------------
продолжение имеется. Начало см. ТУТ.