16 августа 2019

Литтл Маунтинмэн

Бухгалтеры тоже пишут

Ремикс на произведение мастера Олейника «Писательский зуд».
Автор ремикса пожелал остаца, как говорица.
----------------------------------------------------------------------------
гвоздь.jpg
  Экран Пантелеевич  Гвоздиков – свежий пенсионер. Буквально на днях коллеги вытолкали главного бухгалтера на заслуженный отдых.
 Впрочем, сам пенсионер считал, что ещё мог послужить родному заводу... Но увы - поезд его, наполненный молодыми коллегами ушёл на перегон, даже не приостановившись для выяснения обстоятельствах: чего это там, мол, пожилой волонтёр стоит с залатанным рюкзачком, машет сигнальной кепкой и кричит что-то себе под нос.  А кричал он себе под нос: «Эй, возьмите меня с собой. Я ещё очень и очень могу».
Но вместо крика выходил шепелявый шёпот - как у Кота Васильевича Пнутого.
Приказ был подписан железной рукой директора из партии Неумолимых Обновителей Кадров Под Себя и То-Сё Пятое-Десятое.
Никто из руководства рангом пониже соответственно генеральной линии и слышать не хотел о продолжении его работы.
- Дорогой Экран Пантелеевич, вы заслужили отдых, государство отныне заботу о вас взяло на себя, а на вашем месте уже работают… Кто, спрашиваете? Да мой племянник. Вы же знаете, он у вас стажировался. Он весьма-привесьма клёвый парнишка, ей богу, - доверительно и авторитетно заявил заместитель директора, переминаясь со шкаликом, в кулуаре зала для совещаний, где и проходила цветочная церемония, - Клянусь, Пантелеич, он вас не подведёт.
 Гвоздиков левой рукой – в правой у него рюмка початая - обречённо пожал вялую замдиректорову длань.
Вчерашние коллеги – сегодня предатели картинно улыбались, поздравляя юбиляра и пенсионера.
Никого не заботила дальнейшая судьба главбуха, недооценён его вклад в процветание завода, не исследованы истоки невесть откуда начисленных повышенных зарплат и регулярных премий. Государство разберётся с Гвоздиковым, не один он такой индивидуальный бух, который глав, точка. Фото с доски почёта, так и быть, в текущем году не снимем.
Отныне Гвоздиков - отработанный материал.
Поверим и не возмутимся. Нам-то чего, читателям? По делу давай, нехрен плакаться!
Увы, так бывает с теми, кто переусердствует, слишком явным образом доказывая окружающим свою незаменяемость и проф-авторитет.
«Незаменимых людей не бывает» и «Директор - фигура не выборная». А нефиг было руки подымать и голосовать против, живя по совести, нету теперь совести, и у Солженица её нету, как оказалос; зато есть «жить по понятиям», есть новые русские дерибаски и жуткие эмэмэмки, и есть капитализм. А ты теперча – пешка круглоголовая, деревянная жертва при любых обстоятельства» - этими политэкономическими соображениями и неоформулами руководствовались молодые предатели.
***
 Экран Пантелеевич ростом был ниже среднего, слегка полноватый, как и положено главбуху в его возрасте. Не сгорблен. Лицо имел круглое, нос при этом вырос прямым.
Упрямая нижняя губа - тонкая и вечно поджатая. Зато верхняя – полная, здоровая, и от этого решительная, при внешней доброте. Она нависала над нижней, как встроенный в лицо сытый придаток ОБХСС.
 Глаза пенсионера скрывались за стёклами толстых очков, открытый лоб плавно переходил в заслуженную лысину, говорящую, как весь череп Гвоздикова: «У меня бездна опыта и ума непочатого».
 Из вредных привычек Экран Пантелеевич имел одну, о которой предпочитал не распространяться:
Гвоздиков
Любил
Мечтать.
Вероятно, он таким и родился - романтиком по природе.
Мечты бухгалтера затрагивали все стандартные аспекты жизни. В молодости Экран мечтал больше по женской части. Но, чем старше становился, тем больше мечтал о славе - об обыкновенной такой, скромненькой, но не до безобразия, славе. Пусть даже с маленькой буквы, но славе.
Выход на пенсию порушил главный мечтательский план. Гвоздиков понял, что для его славостремительного дорожного вектора коллегами вырыта если и не могила, то новое корыто крутого направления. Корыто - термин автодорожный.
Некто Мадам Эврика подкатила неожиданно, в интернете, рекламно, одетой по-вечернему в исподнее, и откуда-то сбоку и снизу, как литовская татарва пыжикова, может с Израиля, судя по шапочке?
- Бухгалтер! Привет! Трёхни меня тут вкусно и будешь писателем!
- Я согласен! - крикнул Гвоздиков. И трёхнул, и четырёхнул Эврику, и пятихнул Эвридику литовскую, и оттянул-семихнул татарскую – в ближайший куст, и на ветке отпробовал лишайника, и сквозь исподнее на муравьиной кучке, и на исподнее натрухал, по-молодому-зелёному, насекомообразно и бесчеловечно, телевизионно и на крыше твиттера, с раздвигом щупальцев и под панцырь,  копьём нефритовым и зайцем окаянным, с кряком, свистом, трясом и жутким разнообразием, как графоман ненасытный, как русский бух, который глав, который дух и бой, и мэн и херр, и раб и бог, и чёрт и тварь: наипоследнейший, печальный, как харя богомола, как глаз его навыкате, в момент тот самый.
***
Итак, трёх богомольный апокалиптический был в четверг после дождичка.
В пятницу главбух получил финальную премию, тайно начисленную фанами заводскими сверх юбилярного конверта.
В субботу пришла индульгенция в телеграфном стиле, подписанная Эврикой.
«Спасибо. Мне понравилось. Теперь ты писатель, а я твоя Вера в себя до конца дней».
В воскресенье Гвоздиков  купил пачку писчей бумаги марки «Снежинка», пятьсот листов, плотность восемьдесят грамм.
Ручки шариковые и одна чернильная "Паркер" с трёхгодичным набором капсул имелись с количественным запасом: от работы остались, в коробке хранились, внукам не достались – ещё чего! Самому нужно.
В понедельник, едва позавтракав какой-то синюшной по старости яичницей с трудветеранским напитком из кофейных запасов «лихого периода» - тогда рассчитывались натюрпродуктом - бывший главбух уселся к столу: «С чего бы этакого начать?»
Но этакое начало просто вот так не приходило в голову, не смотря на индульгенцию Эврики. Никакое начало не приходило: ни трёхнутое, ни вытряхнутое, ни-ка-ко-е!
Началу, видимо, надо было подмазать.
На крайняк ему бы знать учебник по графоманописательству - от Чена Джу эсквайра китайского, в котором чёрном по белому написано: «Главное это начать. Хоть что. Исправишь после». Но эта книга Гвоздиковым не была читана, потому как Ченом Джу ещё не только не была напечатана, а существовала лишь в голове Чена Джу, в набросках. Чего только не держат в голове эти грёбаные гвоздиковские соседи.
Заоконные сюжеты, конечно, мелькали туда-сюда, но в голове главбуха ни грамма от них не задержалось.
Мимолётные виденья неухватительной красоты - вот что за дрянь за окном летала, а вовсе не подсказки начинающим гениям.
«Вспомнить что ли молодость? – думал Гвоздиков. – Или жизнь на заводе, - не такой уж она была мерзкой, скорей наоборот, - полной бухгалтерских приключений…
А, может, начать с любови-моркови? – а чё? и такое случалось в полубумажной его бухжизни.
Али случай какой припомнить, весёлый или грустный, ну?
И всё такое прочее и протчее?
Помню, помню: как в тапочках на работу приехал и с авоськой мусора вместо бумаг, и как все искренне смеялись. Чем не сюжет?
Или вот: помню, как мы коллективом годовой отчет целый месяц лицевали и перелицовывали. Чтоб всё по правде было, и под юбилей красиво. А там, будто назло, приехала комиссия из Москвы. И заставили окаянные, переделать всё начисто, ибо с ихними планами наш отчёт никак не совмещался… Сюжет это? Отчего ж!»
Экран Пантелеевич закрыл глаза, пытаясь представить прошедшую жизнь в сокращённом виде – типа плана для капустника, но перед глазами всплывали только колонки цифр.
«Прибыль 3400567 - убыль 3456, брутто – нетто столько-то, дебит-кредит ещё забавней».
- Фу ты - ну ты! Чертовщина какая-то!
- Может, тогда это… написать роман..., в стихах, например. Писал же я поздравлялки в стихах… Я хвалю Тебя за то, что любил Тебя Компьютер... – в высоколобом стиле…
***
- За что же можно тебя любить, Жисть ты моя ненаглядная?
- Любовь зла, полюбишь… хоть кого. - Экран Пантелеевич вспомнил родной завод – источник сюжетов. Список можно составить и шпарить по нему.
  - А как раньше воровали всё, что плохо лежит, а теперь ворует сам хозяин, причем сам у себя, что бы налог на прибыль не платить. Вычёркиваем.
 - Любовь, любовь... Самое сильное чувство… Прекрасное рядом и поодаль. Годится.
- Нет, самое сильное это ненависть, ненависть к работодателю. Работа от слова раб. И не такая уж ненависть, скорее преданность собачья, хоть и с зубами. Вычёркиваем. Много противоречий.
- Мы не рабы, рабы не мы. Пошло, но годится. Где-нибудь встроим. Все так делают.
- А кто же мы тогда? Пусть рабы, не негры же. Кому-то ведь работать надо. Хорошая мысль для СССР. И для России нештяк. Раздадим им костюмы голубей – для деток их. Ху ист детки ихние? Блин, им же под сорок. Тогда кукурузной краски. Жёлтой с блёстками.
- А напишу-ка я о любви к работодателю, - придумалось наконец. - Тема, конечно, скользкая, но забавная, местами похожа на юмор, другими - на сатиру, «Двенадцать стульев читывали», «Город Глупов» нет, ну да и ладно, не боги горшки… Маркер красный, рекламный. Запомним. Реализуем. Прикинусь овечкой, а овечка не будь дура - в главных героях, ведь самый главный после директора, это, понятно дело, главный бухгалтер. Сочетается, перекликается. Доведу завод до передовиков российского производства, завод наградят, совмин поздравит, мне медаль… Пусть на бумаге, а малёхо приятно.
Выделю-ка маркером зелёным, красный не фонтан, экологичным то бишь. И в конкурсную папку. В лонг-лист. Так кажется у них, у писателей этих.
Какой там у них лучший конкурс? Букер что ли? Ух ты! Слово какое красивое! Хочу!
Экран Пантелеевич распрямил плечи, надулся павлином, представив себя в кожаном кресле канадской фирмы «Президент», с латунной табличкой главного бухгалтера Гвоздикова на входе. - Красотища!
- Ещё и лауреат Букера… - кричат.
- Фу, чуть не забыл!
Тут на радостях и воспоминания попёрли. Из молодости, изобильно и всяко. Сопливого только нет. И чересчур радужного. Гвоздиков не из тех. Он гетерных наклонностей.
Вот Нинка из пятого цеха. Монтажница она.
 - Давненько было, а в памяти сохранилось.
- А ещё бы! Ведь соблазнила она прямо, можно сказать, на моём рабочем месте, когда ещё в отделе кадров работал.
- Или сам соблазнил? Чёт подзабылись детали… Ну и ничего, добавлю из головы.
Помнит Гвоздиков, как пришла она, Нинка эта, на работу устраиваться - в самом конце рабочего дня. Уже все разбежались, а молодой стажёр – это Гвоздиков и был - задержался. Строчил письмо институтскому другу, паста в ручке закончилась, стажёр зашел в кабинет начальника, сидит и ручку выбирает. Их там тысячи в стаканчиках.
 А тут заходит она, нет не так: ЗАХОДИТ ОНА! вся из себя расфуфыренная, губы намазала, губы горят, губы кричат:"Ну, возьми меня, шеф!"
***
  - Ну я и взял..., как сейчас помню… на работу. Детали ниже.
  Она мне: «Вы тут гражданин начальник?
  Я, посмотрел, ишь ты какая симпатяшка: «Проходите, уважаемая мадама». 
- Я, - сказала девушка, протянув что-то вперёд себя, - я работать хочу, по специальности.
- Если хотите - будете, - сказал я, - но сначала анкетку надо заполнить, - сам же  смотрю на её губы, как кот на колбасу, даже облизнулся, а глаза сами собой стали по фигуре её шарить. Остановились на туфлях. А осень была в разгаре. - Ага, - думаю, - подготовилась!
Я не художник, но мысленно раздел её по полной программе.
 Девушка не промах, видит такое дело:  начальник облизуется, и давай подливать масло в огонь.
- Вы, - говорит, - товарищ начальник, меня ещё не знаете, я такое могу… - при этом смотрит многозначительно, губки алые, как бутон роз, амстердамских, само собой.
  Начальник, а это я, облизнулся повторно и говорю: "Вижу, что вы девушка хоть куда: что спереди, что сзади».
Моё сознание раздвоилось, одна половина хочет того, что спереди, а другая что сзади.
- Душно у вас тут, что ж вы тут без кондиционера? Можно и в обморок заделаться, - и расстегнула две пуговицы, образовав декольте французское.
Половина меня, которая была за то, что сзади, переметнулась к той, что спереди. - Ну и буфера, - думаю, - вот бы тренькнуть по ним кое чем. Зазвенят, запоют или заколышутся?
- А вы присаживайтесь, сказал я, и вежливо придвинув стул, а там и заглянул через плечо, в оттопыренный край кофточки.
У меня от увиденного вблизи восстало что положено. Но я сказал, чисто по канцелярски, по отдело-кадровски: «Вот вам листочек, пишите».
- А что писать? – и девушка вздёрнула носик.
- Пишите заявление. На моё имя.
  - А как вас зовут, товарищ директор? ивините, что не успела прочесть…
  - Экран Пантелеевич Гвоздиков.
Девушка еле сдержалась, чуть не прыснув со смеха.
- Какое красивое имя Экран Пантелеевич.
- Родители придумали. Это в честь первых телевизоров, - гордо сказал я.
Ну тут она не выдержала и рассмеялась:
- И почему меня не назвали в честь первой стиральной машины. Была бы я Беларусью Ивановной.
Тут уже наступила очередь  улыбаться мне.
- Была бы самая красивая стиральная машина на свете, - сказал я.
  - А вас как величать?
  - Нина, - совсем просто сказала претендентка на работу, - Нина Громова я. Ивановна по батюшке.
У будущего главбуха засосало под ложечкой, а у писателя Гвоздикова переклинило.
Писатель  стал путать прямую речь с повествованием от второго лица.
Ну вы понимаете наши технические проблемы. Читайте Лурье.
Но главное то, что Гвоздиков понял: и он   понял, да он понял, понял давно, понял бесповоротно, что Нина Громова Ивановна тот самый человек, которого он давно желал… принять на работу, скажем так. С округлением сути, так сказать, до высокой литературы криптографической.
- Какое красивое имя, - сказал молодой Гвоздиков, - если б моя воля, изобрёл бы стиральную машину и назвал бы её «Нина».
- «Нина – пианино» лучше звучит, - подумали мы.
 - Изобретатель чёртов, - кумекала Нина своё, дамское, - ты ещё туалетную бумагу «Ниной» назови. Выйдешь, вот, за такого изобретателя замуж, сама станешь рако... стиральной доской то есть.
- Экран Пантелеевич, а когда я смогу приступить к своим обязанностям, - спросила Нина. По её пониманию пора уже было завершать эту трихомудию.
Трихомудии в тезаурусе нету, нету и у Владимир как его Иваныча, чоль, Даля двубородого. Троемужница токо. И Гвоздиков в смущеньи оказавшись. Молись, терпи, работай!
В непонятках и Нинка тож. Требити с ней и тресея. А он трык и ветра гон.
- Что-то тут не совсем чисто, с русским-то языком, шало как-то выходит, - думала она старообрядом. - Дай дописать хотя бы бумагу, а там и о любви можно будет поговорить…
 - Ниночка, как только мы с вами выполним небольшую формальность, оформим всё в наилучшем виде.
- Что за формальность? Уж вы не о любви ли? простите меня за нескромность? А чем вам сейчас мой вид не нравится ?
  - У вас прекрасный вид, - открыл карты Гвоздиков: и нижняя молодость его взыграла, - особенно спереди у вас, как говорится, всё очень даже при вас, с большой буквы, как говорится. Простите взаимно.
 - Да, так говорил Сократ: «Всё своё ношу с собой!»
- Ну ты умничка, - думал Гвоздиков… а сказал: «Ниночка мне так нравится, что вы носите собственность с собой, только, кажется, это не Сократ сказал.
- А кто же тогда?
Тут пришло время писателю Гвоздикову обнажить свой потенциал. Не подумайте лишнего. Речь о приоткрытии тайны знаний его непомерных – то есть домашней библиотеки Гвоздикова, в которой то ли случайно, то ли по наследству от родителей оказались «Мудрые мысли и философские истории».
Оттуда и черпал, если конечно, успевал в разговор вставить.
Мы, конечно, этими дурацкими сведениями попугайничать тут не будем, а запишем только крайние сзаду слова Гвоздикова, которые, как нам кажется, на что-то тут намекают... Эти слова такие: «Цезарь повторил, и пошло-поехало».
- Вот видите, Экран Пантелеймоныч, какого вы ценного работника принимаете: самого Цезаря цитирую…
- Пантелеевич я, если что. Но дело не в этом. Дело в вашем бюсте. С ним можно и до депутатов Госдумы добраться.
И тут Ниночка снова впомнила о духоте, красиво описанной где-то чуть выше, и к первым двум пуговицам, расстёгнутым, само собой, ибо пуговицы само собой не умеют застёгиваться, добавила ещё одну - такую же оголяющую.
Градус томности нарастал. Пантелеймон Пантелеевичу стало жарко самому. Уж не говоря какая парная была в штанах.
- Надо бы отопление отопление отпление поубавить – тут в стажёре проснулся главбух, - не экономно нам это, не в Сибири завод.
Подсев поближе к Нинуле, самозванный  начальник отдела кадров принялся тянуть резину, рассыпаясь в комплиментах и всё такое.
Некоторые из нас уже давно бы в этой ситуации завалили стиральную машину Нину на начальственный стол, и, раскручивая и меняя на ней гайки, не стали бы доказывать ей ничегошеньки (да машине этого и не нужно, ей достаточно подходящего болта, чтоб без церемоний подходило), а тут: «…что Пантелеймон, мол…то-то и то-то», а Нина не пожалеет, что, мол… и так далее.
Начинающему писателю марки «Гвоздиков Интернейшинел»  осталось лишь упомянуть буфера… на прощанье… нет, буфера уже были, упомянуть надо бюст - слово иностранное: цензоры оценят, читатель клюнет, по Европам пойдёт…
И ещё - как рука легла на грудь… а есть ещё синонимы, господа?
Но что-то не складывалось в романе.
Слишком уж роман получался многословным, а в русских сиськах многовато деревенщины вышло. Надо бы Швейцарии подтянуть, с сыром и вином белым с ароматом розового.
Где тут у директора заветный сейф?
Гвоздиков сдуру, а тезаурус не с собой, библиотека дома, снова принялся что-то шептать о перспективах…
То жарко, то прохладно стало не только в кабинете, но и в черновике...
Как такое девушки выдерживают? Где напор, где русская волна, или хотя бы последовательность? Мельчает литература, не обаять такой грамотную работницу.
*** 
- Экран Пантелеевич, извините, вы несётесь впереди паровоза, подпишите, наконец, заявление, или давайте приступим к деловому контакту…
-  Ах, Ниночка, зачем вам эта работа, нам и так будет хорошо…
Ага, всё стало понятно Ниночке. Начальник Пантелеевич засомневался - выдержит ли начальственный стол… А начальник Пантелеймонович утверждал заочно, проверено практикой, что выдержит.
- Ну что вы Экран Пантелеевич, стол выдержит, вот и Пантелеймоныч уверен, подпишите заявление. Или вы не начальник, а просто туповатый Гвоздиков. Притом в маске идиота достоевского. Снимите маску, перестаньте мучить меня, прошу вас. Хочу вашу личность рассмотреть… И вы писатель… нет, щас угадаю… вы, то есть ты, паршивый мальчик, сейчас стажёр отдела кадров, диплома ещё нет, и хочешь меня трахнуть, прости меня господи, а  я не могу так вот сразу... пока заявление не подписано. Джойса не читала, про Цезаря пошутила, беременна не была, но с абортом знакома. Что вам ещё? А, кстати, будет ли иметь силу моё заявление, когда вот так вот… Резинка у вас есть хотя бы?
- Постойте, Ниночка, не надо меня так вот… обухом по голове, я же к вам с чистыми чувствами. Я, может, жениться вам щас предложу…
  Но тут в комнату заглянула жена.
Этот козёл старый, оказывается женат был, а сам писал вначале про какие-то холостяцкие завтраки.
Сволочь, короче.
- Экран, хорош тебе поэмы писать, обед на столе, пожри и вперёд - с внуком гулять!
 - Ниночка, ты меня с мысли сбила, я только-только сюжет нащупал.
- Нащупал он… иди давай, щупальца помой, вспотел уж, дрочил чоль? Ну ты даёшь! Обед стынет. Тоже мне любитель пощупать… Поди обо мне гадости пишешь?  Имя хотя бы не пользуй моё! Угадала? Старый ты перечник. Тьфу на тебя.
- Да нет, да я…
Экран Пантелеевич обреченно поднялся: с  женой спорить бесполезно: у неё и скалка есть, да и крышки от кастрюль метает как Машка из позднего рассказа Гвоздикова, о котором он ещё даже не знает. Ну вздрочнул маленько – с кем не бывает. Не довёл же, а так. Чаще надо встречаться, а то ишь!
А мы в курсе, оттого как начитанные лица и с лохами не общаемся, а только с потенциальными гениями, которые и пидора так распишут, что не заметишь, как влюбишься. Потому как не композиторы они и не танцоры, а графоманы с неограниченными возможностями.
***
  На столе остался лежать листок, в начале его Экран Пантелеевич успел сделать надпись: " «Роман. Жизнь главбуха Гвоздикова». Она зачёркнута.
Новая надпись гласила: «Весёлая жизнь бухгалтера Гвоздикова».
 Вернувшись с кухни, пожилой начинающий писатель перечеркнул и это. Вместо названия поставил три жирных вопроса, похожие на трёх поросят из сказки о Красной Шапочке и Сером Волке.  Вот такие писаки нынче эрудированные.
Дебит-кредит, твою мать!