Литтл Маунтинмэн

Глава 8.2 Предисловие плавно превращается...

Из романа-шванка "ЧоЧоЧо" части 1 "Книга на спор".
Old Childhoot 500.jpg

8.2

Занудные слова «однако и отнюдь», весьма распространенные в Ёкске, пожалуй что могут говорить о некоторой значительной культурной среде, привнесённой в этот город ссыльными интеллигентами с их доблестными жёнами, грамотными заводчиками и купцами.

Они охотно восприняли нравы свежеприбывшей из Цивила элиты.

Более того, они общались, иной раз приглашали на танцы с пельменями, с ухой и мазуркой.

И звались отпрыски высоких и богатых сословий к свадебным венцам чаще обычного.

Чаще стали бегать по улицам кони с цветами и лентами в волосах-гривах.

Чёрный человек в котелке, с белым бантом в лацкане полюбил новую свою работу: стоять по сентябрям на ступенях дрожек, засовывать руку в подарочную корзину и нагребать там, и сыпать оттуда вольным веером разлетающиеся банкноты.

Рады граждане, бесятся нищие, веселятся детишки и довольны родители: нежданноегаданно в доме их появится горячий супец с курищщей; а некоторые – самые ловкие родители – с такой царской оказией даже смогут отложить на чёрный де... да днесь ты ж балашов еси.

А если развернуться сгоряча и пошире, то можно замахнуть на гипотезу, в которой прародителем данной культуры и этих двух редких слов мог быть некий старец анахоретовой окраски, каковой по некоторым слухам и фактам мог быть самим императором – дармоедом, некогда сбежавшим в глушь от не по фигуре пришедшегося ему трона.

Трон, как известно, неудобная в обращении штука. 1-е: штука требует неустанной работы. 2-е: трон накладывает непосильную ответственность перед согражданами.

Если рассуждать далее о заманчивой силе «отнюдя и однака», – это дьявольски, изощрённо обтекаемые слова, которым даже нет перевода на другой язык.

При всей их исключительной принадлежности к знати, даже г-н Белинский, рассуждающий о бессмысленности жеманства в литературе и поэзии (по современному «литпаркур»), сам, собственной персоной применял эти словеса не раз. Что же тут говорить о маленьком человечке – сплошном недоразумении по имени Чен!

Частенько, не расслышав ровно ничего, и, вместо того, чтобы хотя бы что-то ответить, и если даже исключить всякие отговорки типа «отнюдей и однаков», Чен, не мудрствуя лукаво, хохочет уморительно. Булькающий колокольчик Дзень.

Есть такой? В Ёкске есть. Но, блин, всего один! Ни бандгруппки, ни завтрака не составить!

Он, будучи совсем небольшого ростика, едва совместимого с огромью щуплости, следовательно лишённым возможности дать сдачи, во всякой фразе и вопросе собеседника подозревает исключительно добрую шутку.

А шутка – такая вещь, которую достаточно оценить, а отвечать на неё не требуется. Эрегировать мышцами скул тоже не обязательно.

Можно, маскируясь под улыбку, вслух обматерить Чена. И Чен съест, потому что читать по губам его не учили.

Кто скажет плохого глухому Чену из Ёкска, сладкому как спелая груша и радостному как невинный корейский преступник, посаженный в русскую тюрьму царского времени, где нынешному кореянину живётся гораздо лучше, чем на воле прародины?

Его защищают, потому как это приятно – защитить слабого.

А слабенький гражданин в ответ одаривает молчаливой любовью, а иногда даже преданностью.

Перед сном он – расслабляя верёвочку штанов – садится в раскоряку йоги; но не делается с того сильней. Это просто дань почти-что соседней традиции.

Талантливый по-заморскому Настоящий Чен шьёт гражданам Ёкска дорогущие пиджаки, брюки и жилеты из качественнешего европейского сырья, по лучшим иностранным выкройкам, выписаным по почте с Парижа, а бывалычи и с самого Лондона. Чену Джу тоже обещал сшить. И, наблюду заодно, как это ни было бы странно, именно для длительного пребывания в Лондоне. Что бы это значило? Диссидентство? Так не замечен. А мог бы и в Лондоне фрачишко свой купить… Если русская шинелка ему не к лицу. Но, всё это позже, позже. Лет через пять-десять. Ибо настоящий патриарх умрёт – к бабке не ходи. И вздрогнет Коламбия.

(продолжение следует)