pol_ektof (pol_ektof) wrote,
pol_ektof
pol_ektof

Священная корова писателей (гл.3)

коровка священная.jpg
Гл.3

Идея, как литературная категория, будучи изначально «свободноплавающей», приобрела черты ИДЕИ организующей и «вождёвой», по моему дилетантскому разумению, именно в момент зарождения и здравствования таких глобальных плутократий, как воинствующий нацизм и общество насильного равноправия. В смеси с партийной честностью, разумеется. И, соответственно, с руководящей ролью победившей (или продвинутой тайными мастерами) партии.

Этот прекрасный, но недостижимый, идеальный и классически утопический строй, обосновавшийся на территории проживания самой живучей и притом терпеливой нации – а также необыкновенно честной, глубинно порядочной, почти что по умолчанию как бы арийской… но гады фашисты с «арийством» опередили… совестливой и талантливой, самой дружелюбной и умной – в общем, строй именовался коммунизмом, если кто подзабыл.

А промежуточная «недостадия» – тут без обид, а по сути термина, – называлась социализмом.

Переходная «недостадия» по факту оказалась очень сильной и политически сверхорганизованной формацией, которая вывела СССР в одну из самых экономически развитых стран. Почётное второе место по многим показателям, кроме – и тут даже молчаливому нашему, и любому проамериканскому ёжику (даже живущему под мостом и в пещере из мусора) всё понятно – кроме уровня жизни отдельно взятого советского гражданина.

Подсчёты в мире крайне просты: берётся суммарно выплаченная «белая» зарплата государства и делится на количество людей.

Заглянуть в холодильник американского тёмнокожего и белокожего русского – убедительным показателем не считается. Тем более, в СССР холодильники появились далеко не раньше всех (холодные лабазы и погреба со льдом в деревнях у русообезьяно не в счёт), а некоторым неграм (под мостами) холодильники вообще не нужны, а гетто есть там и там. И даже в Лондоне, докудова Лепс, визжа в песенной хотелке, не доехал – не пущают, есть и гетто, и наркомания, и наркомафия, и даже русские. Везде, всё, уже, есть!

Короче, путаница и шулерство в сравнительных сферах процветают.

Ну да ладно, отвлеклись на ерунду…

…Литература времён СССР в самом СССР носила претенциозный, приспособленческий характер.

Может оно и правильно что так. Каждое уважающее себя государство должно поощрять литературу, полезную ему; и придавливать, или, как минимум, «журить» литературу, подтачивающую его основы.

Вернёмся к нашим священным коровам. То есть продолжим трёп о ИДЕЕ произведения.

В СССР идея любого напечатанного произведения, если речь в нём шла о реальном времени, заключалась в более или менее выраженном прославлении социалистического строя, вознесение представителей трудящегося класса в герои (+), косвенно или прямо хвалились руководители государства, подчёркивались военные (+), трудовые(+), космические победы (+), достижения в сфере построения многонационального государства (+), замалчивались практически любые поражения (+и -), превозносилось как доказательство единства и монолитности общества монопартийная система (?), как бы не замечалась «монарховидность» и порой возрастная, а равно ей профессиональное невежество, или глупость, или маразматичность иных высших руководителей (-), приглаживалось (с какой целью?) существование жёсткого политического и военного террора, существовала отлаженная механика подавления инакомыслия (+ и -), процветало славославие партийного лидера (позор) и отсюда лизоблюдство (-), декларировалась некая свобода граждан (на самом деле свобода действовала в рамках соблюдения законодательства (+++), вряд ли поощралось свободомыслие граждан (- - -), тем более истреблялась на корню всякая оппозиционность по отношению к генеральной линии партии (-), последняя по определению не была и не могла быть идеальной. И все беспартийные трудящиеся прекрасно это знали. Знали и рядовые партийцы – многие из них – но, исповедуя или зная непонаслышке чекистско-гулаговскую науку, совершенно рационально помалкивали. И даже не трепались на кухнях с родственниками, тем более избегали говорить об этом с детьми, желая всем долгих лет неведения и обыкновенного человеческого счастья, – проявлялось это вредное для здоровья знание лишь с глухого утреннего бодуна, равно как при застолье с боевым товарищам tet a tet, зная, что тот властям не сдаст, а лучше по-честному пристрелит на месте.

Глубинно правдивая, тонкая сатира существовала, но имела мягкий, юмористический характер.

Сатира жёсткая не просто имелась, а буйно процветала; сейчас она выглядит гротеском и вакханалией господствующей правды. Но её сферой был явный негатив, относящийся к нарушению законности, и к космополитическим и «обезьянним» явлениям, за которыми мозолил глаза текст «научного коммунизма» и самой справедливой (лучшей, доброй, человеколюбивой) в мире Конституции СССР.

Писателям честным и совестливым, неуверенным в себе, мятущимся, интровертно-одиноким, копающим глубоко, жилось неважно. Жизненный приговор был таким: или прислоняйся к великим свершениям и шагай в ногу с массами и политикой партии, или твори в стол.

Графоманам живётся всегда хорошо – они заведомо работают в стол.

Диссидентством или оппортунизмом, сопротивлением в сфере литературы занимались или очень сильные, но отчаявшиеся люди (доколе), или настоящие подонки (факт.предатели).

Были, конечно, как всегда в любом человеческом процессе, литераторы промежуточного вида, которые в формально славославящих произведениях тонкой нитью проводили несколько другую, мятущуюся, подкорковую, тайную, юмористическую, иносказательную человечность. Они уходили от политизирования литературы к сферам, будто бы полностью удалённым или мало связанным с политикой и прославлением партийности и коммунистических идеалов. Удобными в этом смысле темами были темы: современного крестьянства, детективы, фантастика, детство-юношество, глубокая история и другое. Вот такая здравствовала и величествовала литературная ИДЕЯ того времени.

А дальше (после крушения Германии, а позже – после развала оплота коммунизма – СССР) «ведущая» роль литературной категории «идея», как минимум на просторах России, механически и бездумно перекочевала в чуть-чуть обновлённые учебники для гуманитарных и литературных ВУЗов.

И Сорос со своими многочисленными цивилизованными помощниками – «оттуда» и «своих= пятиколонников, либералов, западносмотрящих» – совершенно не озаботились ломкой по-своему, «по-демократичному» (тут ещё разбираться и разбираться) русских и советских литературных теорий.

И, слава тебе Господи, хоть тут не успели напортачить либералы с демократами революционно: оставили дорожку для эволюции.

Однако, зараза пошлости и абсолютного попустительства забралась в литературу (и в издательства) без всяких теорий. Это уже минус, и даже вирус, но вирус пока что не смертельный. К нему есть вакцина. Только этим надо заниматься, а не выжидать.

Распространять заразу в литературе самым активнейшим образом помогает интернет. Он же эту заразу и погубит на корню.

Только опять же этим надо заниматься, а не делать вид лягушки, которая хавает пищу, лишь совсем уж близко пролетающую.

Сколько-нибудь полезной информации в отношении места «идеи» в новом литературоведческом пространстве я не встречал.

Но, если быть честным, то и не старался выяснять.

Сужу об этом по выступлениям в печати постсоветских, полубуржуазных – такими их сделала история – критиков и литературоведов. С некоторой толикой уверенности, почти равной недоказанному подозрению, негромко и досудебно заявляю: точка зрения их не сильно-то изменилась.

Учебники для филологических и педагогических ВУЗов безусловно переписываются, но не настолько кардинально. Ведь живы ещё профессора «той ещё» умной, но ориентированной марксистско-ленинской школы. А иначе и не бывает. Последователи уважают своих учителей.

Последнее и предпоследнее заявляется без всякого ёрничества: написаны старые учебники литературоведения чётко, профессионально, в полном согласии с частной совестью, которая есть интеллектуальная собственность, и, разумеется, с реалиями того времени, когда против ветра не попрёшь. Иначе и не напечатают.

От уймы профессионализма и бездны ума литературоведение не делается наукой.

Потому-как эдак и не сделается никогда. Как бы и кто бы этого не хотел – хоть обвешайся нобелевскими орденами и обложись Гонкурами с ног до головы.

Гуманитарные науки на 99% вовсе не науки, а более или менее описательно-классификационные, вспомогательные (а не навредительные) процессы.

Ибо в этой псевдонауке (как бы кому не хотелось истребить приставку «псевдо-) нет настоящих, аргументированных на 100 доказательств, и нет материальных артефактов, которые можно было бы пришить к делу. Есть лишь умозрительные заключения и формулы, которые могут трактоваться в любую сторону одинаково, в зависимости от платформы судьи и от способностей защиты.

А книжки сами по себе не есть доказательства, это всего лишь материальные носители мысли, а не сама мысль.

Заложенные мысли, как в самом тяжёлом и непонятном, малорасшифровываемом сне, находятся и не в строчках, и не в буквах, и не в бумаге. Они находятся «между строк». Надеюсь,что не нужно переводить на русский этот ясный, хоть и чуть-чуть задроченный частотой употребления, мем.

И заключаются они в комбинации сочетаний смыслов значочков – букв, слов, предложений. И каждый горазд смысл книги вывести по-своему, подчас алогично и переворачивающе какие-либо так называемые «здравые» рассуждения, которые среди умных людей называются логикой.

А среди людей не очень умных понятие «логика» – это практически пустой звук, тем более, в применении к литературе, где тумана порой гораздо больше, нежели ясного солнца.

А ИДЕИ, это тем более самые-самые обобщающие понятия из всей интегральной суммы смыслов.

Кроме того, любые интерпретаторы идеи обыкновенной страдают (и при этом радуются как дети, поймавшие скользкую «эврику» за хвостик) разночтением – в зависимости от внутренних качеств авторов обобщений.

Включая, конечно, но в самую последнюю очередь, автора книги – этого самого субъективного, хоть и самого «глубоко забирающего» ценителя и переводчика своей книги. На каком-нибудь семинаре или выступлении перед публикой неугомонные и взыскующие читатели могут заставить вынуть из писательского шкафа самого главного скелетона и объяснить его идею – какого хера, мол, что тут такого секретного, зачем таился и не раскрыл хотя бы в послесловии?

Хотя у хороших писателей скелетов в шкафах столько, что – доведись им переезжать на другое место – в одну архи-литературоведческую фуру они не поместятся. Так что умолчать все свои тайные помыслы писателю не составит труда.

А идею пусть ищут критики и читатели. Так оно будет даже правильней.

Тем более, когда никакой идеи у писателя и не было: взял перо в руки, назначил героя, выбрал обстоятельства, и попёр импровизировать. Как вам такой безыдейный подход?

А любой, даже самый заслуживающий уважения, и самый сладкоголосый «научный» постулат «О идее произведения» (уровня прозрения, открытия, не меньше) потребует тысячу в равной степени «уважаемых и сладких» гуманитарных, философских, риторических, метафизических и прочих «доказательств».

И несть им числа. На каждое такое фальшивое «доказательство» потребуется либо веер столь же фальшивых «сверхдоказательств», либо одна бандитская (критическая, дмитребыковская, веллеровская, прохановская, эхо-московская, майдано-киевская, сталинско-ленинская, мао-цзэ-дунская, фээсбэшная) распальцовка: «не верю и всё». Или ельцинская по пьяной лавочке: «А я верю». И тут ты хоть лопни.

Ни один из судей (марсианских) не воспримет филологические, этические, иные гуманитарные доказательства всерьёз.

Уж поверьте человеку, который (как независимый пенсионер-инопланетянин, притом материалист, а не оратор, не идеалист, и не употребляет наркотиков) ничего не воспринимает на веру.

Никакая вселенская ноосфера, даже если она и есть, не спустит землянам сверху инструкций по расшифровке их родной в доску, тухло-болотной, ничего не значащей на деле казуистики, софистики и прочих выдумок скромных хитрецов и законченых жуликов от ума.

Демократизация мирового пространства (тут без деталей) привела к «глобальной демократизации» внутри литературных процессов; которая, кстати сказать, последние лет сто пятьдесят никогда не была спокойной.

Она лишь раскрепощалась: до постмодернизма и разного рода перевёртышей.

Она, щетинилась до маргинальности, ветвилась до всего остального.

И, наконец, саморазрушалась – изнутри, до образования корост снаружи.

Предхаосной ситуации в литературе достигли.

Демотивация литературного творчества почти достигла вершины.

Главные демотиваторы обозначили в издательствах свои фамилии крупными буквами, практически лозунгами.

Гениальность бесовщины доказывается её тиражами.

Читающее человечество (огромная его часть) лежит моською в говне, и, хуже чем просто свиняче, бездумно и азартно хавает всё подряд. Вместе с жирными опарышами и чумными – на этот раз не от крыс, а от литературы – микробами.

(продолжение гл.4.1 здесь) fрэндить

Tags: Священная_корова_писателей, лечебник_графомании
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments