Tags: Париж_paris_Парыж

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (8.3)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg


8.3

      – Какого хрена нельзя? Почему именно в Париже нельзя, а в Карловых Варах, дак можно? Сам ведь он сорил и ссал на ограду этих грёбаных Вар. А мы с Бимом отходили в лесок, вернее к овражку. Малёха опорожнять нутро уходил аж в глубину кустов и сидел там полчаса. Подозреваю: пока стоял в позе корточек – травы курнул.

А ограда там – колючая проволока. Какую-то hерню огородили типа трансформатора. В Карловых Варах проволока? А хуля в Карловых Варах не может быть проволоки? Заблудитесь типа и езжайте себе по окраине Карловых Вар – сами увидите. И свалки там есть и рабочие районы, и заброшенные пустыри. Там тоже обычные люди живут, а не выхолощенные чистюли, блин! Цветочки, ноготочки, пилочки, дезодорантики на сиськи, дезодорантики на грудь и под мышечки – всё раздельно, кремик в голову, кремик в пах, всё втереть и... И так далее. Короче, вариант №1: промчали мы Карловы Вары, даже не взглянув на ихние гейзеры, ванны, встроенные в пещеры, разные курорты и просоленных хлористым натрием девок.

Всё лицезрели во Франциях. Сам же он вчера видел: месиво и срач на тротуарах Парижа. Хуже, чем на нашей родине. По проспектам тут ветром сор раздувает...

Хотя Парижу от этого не хуже. Одна переводчица на русский в хотэле так вчера и сказала: французам, мол, сор нравится, так как их столица от этого становится только живее; и эту точку зрения разделяют исключительно все престольные жители. Сплошное естество и детская непосредственность! Как это миленько для Парижа!

– Включая негров, если про естественность?

– Включая чернокожих. Так-то оно правильней выражаться, – поправляла переводчица.

– У ихних домохозяек-чистюль в хате мусора нет, всё в пакетах и контейнерах? И в окна бычки и прокладки не бросают?

– Конечно, нет. Вы что, с луны свалились?

– Нет, из России. У нас это бросают, но только отдельные личности, а у вас весь Париж в прокладках и гондонах. Обёрточной бумаги с бычками и то меньше.

– Висконсин, Швейцария, Гвинея Бисау… отношение 90, 0, 0,22! Есть компания судовладельцев, Конкордия, палуба +4: 64%, утром 98, – это трещит механическая машинка.

– Молчи, дура!

Переводчица: «Кому это вы?»

У меня в ушах чип и ей не слышно подсказок ДЖУ-1. А я иной раз мышей не ловлю. Забываюсь. – Я не Вам, простите!

Недоумение с подозрением на развод:

– Не знаю, не знаю. Про Россию не знаю. И прокладок на улицах не видела. Вы обманываете, – покраснела, – есть сомнение за ваше утверждение.

Одесская еврейка, что ли? Чего краснеть-то и крутить? Пусть так оно и будет. Бросайте хоть что. Нам пофигу. Не нам командовать чистотой Парижа.. Хотя на самом деле – это отговорки. Им или лень, или некогда убираться: площадь-то немеряная.

– Бим, какая у Парижа площадь?

– Площадь Звезды. Ле Этуаль.

– Сам ты «звезды». Бульварное кольцо лучше скажи. Улицы тёмных лавок ещё посчитай! В Париже площадей – пруд пруди, а «Звезда» – вообще четвертушечная площадь – звук только, – пфу, и то из-за Арки, а не достопримечательность сама по себе. Ну, пять лучей, ну двенадцать. Ну и что? В Киеве семь лучей, – хотя точно не помню – сколько в Киеве лучей – где-то ещё больше лучей, ну и что из того? Я про квадратные метры Парижа…

(продолжение Париж, Paris, Парыж (8.4) )




fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (8.4)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg


8.4
      –  Намёк понял. Неправильно спрашиваете, сударь. Модиану маскируешь...

– Зачем мне его маскировать. Я и читал-то всего ничего.

– Может и в Киеве не был?

– Как же не был, а с Коляшей был кто? А с Гантеличем после Полтавы? А Желтковского кто оттуда начал хоронить? В цинке везли, ты знаешь, он в гостинице всю стенку кровью забрызгал…

– Стой, стой, стой, – перебил Бим, – не надо печалиться. Тогда так: в границах большой черты, или в махонькой?

– Пусть пока в махонькой.

– В махонькой – хрен его знает, – сказал Бим, – маленький Париж – как весь наш большой Угадай – об этом у Ксаньки спроси, а если по большой черте, то больше. Наверное, раз в десять или двадцать. Сам-то как считаешь?

А я считаю так: перед домом правительства, перед Правосудием и на площади перед Нотр-Дамом не только мусора, даже простой бумажки от мороженого нет. Голубиный помёт не в счёт: птицам не прикажешь! Перед Дамом... – ха: – Нотр-Бабом ещё скажите, а в Форуме, на Плато Бобуре и в Триумфальной арке можно. Просто у них такая карта заведена: где мусор уже пора вымести, а где пока подождёт. Там можно раз в неделю убирать. И будет ещё естественней. Хотя кидают бумажки каждый день. Где предел с критерием естественности?

Вчера, кстати, на счёт засорения улиц такой случай был. Заселились. Всё прекрасно. Даже в душ не пошли. Решили отужинать красиво и пива ихнего наконец-то отпить. Малёхи нет – блудит – а папе это – единственная отдушина для питья. Бим просто сорвался с места, словно и не уставал. А ныл всю дорогу от Лангра. Мы же промчали по Франции быстрее г-ла фон Рунштедта. Правда, в обратную сторону и не на танке.

Ну и вот. Только завернули за первый угол: бац! – уличное бистро.

Садимся. Сидим мы втроём... А Малёха куда-то по своим каналам пошёл шариться... А вечером его надо было в Амстердам отправить. Зачем? Папа так решил, а Малёхе это было край как нужно. И то верно. Что ему делать в Париже, если в Амстердаме все условия, а тут их нет вовсе.

«Фигов он найдет здесь траву: французский надо было учить, а не тренькать на драмм бэйсе своём». – Бим так и сказал утром слово в слово.

Сидим, сидим. Время идёт. Соседи давно уже своё выпили и расслабились. Мы им вроде бы пофигу. Может, веселятся в душе. Понаехали, типа, русские, вот и ждите теперь. Мы тоже якобы ждали, хоть и аборигены, и пьём тут каждый вечер.

А мы не турки понаехали. У нас три высших образования, если сложить. А ещё мы – великие практики, понастроили по всему миру, можем и у вас тут начудить… Хотите, нет? Не хотят. Короче, спецы архитектуры... ну и, конечно, кое-кто из нас – мастера слова. Тут, словом за слово, настоящие Эстеты во всех областях творчества с большой буквы. А что не во фраках, так то будет завтра – при вручении Притцкера, а вы сами в чём попало сидите. А мы сидим – трещим. А просто хотим так. Доброжелательно трещим. Каждый о своём трещим. Только о хорошем трещим. И ещё о том потрескиваем – какие мы, мол, все молодцы: приехали в срок, по Парижу не блукавили – подъехали ровно в точку – и так далее. Пиво любим, да. Высокому эстетству это не мешает, да. Все волосатые хоть раз, да пивка выпили. А когда нажрутся, то все одинаковые, хоть эстет, хоть бандюган, хоть баба. Пусть даже не баба, а звезда шоу-бизнеса. Ей ещё интересней безобразить, ибо за ней следуют папарацци. Револьверов и ножей у нас нет. Если подумали, что мы всё дома оставили, то так и есть: взяли мы в дорогу только столовые ножи и вилки. Револьверов в жизни не держали. Только топоры... Топор современному русскому это не просто раздражитель, а сигнал «фас». И пришло из Древней Руси, а, может, даже и раньше. Но не убивали, а только игриво гонялись друг за дружкой, метились, кидали, но попадали отчего-то в кедровые стволы, а не в игроков. Не отказываемся мы от пивной отравы – растлительницы всей нашей молодёжи. Ксаньку жалеем: он же за рулём. Но вы его не знаете пока, господа парижане. Узнаете после Притцкера. А он – наш знаменитый Ксан Иваныч – Вечный Шофёр. Не один Дакар брал! А если не брал, то возьмёт. Если захочет. Но не хочет. И ещё он – лучший в мире двигатель туристической мысли. Узнаете всех, никуда не денетесь! Можете заранее щёлкнуть… Особенно вот вы, мадама! А мы вас. Шлёпнем. Понимаете разницу? Ха-ха-ха. Понимает. И желает. Когда это случится. Случится, случится, не беспокойтесь. Да хоть щас, пусть только эти-вот отвернутся…

Итак, на улице сидим и по сторонам зыркаем. Нету меню, и нету официанта. Дамы и джентльмены (настоящие!) кругом. Ждём. Пива нет и, если с такой скоростью так дальше пойдёт, то и не предвидится. Крутим башками за официантом, будто он Дэвид Бекхэм или ходячее Ухо Ван Гога. Подзываем. Ксаня что-то по-английски напел, по руке с улыбкой ласково так постучал, там, где у нормальных людей обычно часики бывают.

– Ага, – сказал официант.

– Гут, гут, отлично, – это мы, естественно, говорим уже по-французски.

Бим у нас – переводчик. Он несколько самых важных слов знает: месье, мадемуазель, мерси. И всё. Мерси у Бима – слово волшебное. Оно заменяет все остальные слова. Хотя ещё, кажется, пардон знал и миль пардон. Ага, ещё бонжур и эскьюзми вспоминал, но часто забывал в каком порядке и в каком случае эти слова использовать.

– Кирюха, – он щёлкает пальцами при этом... – Кирюха, ну как это, по-ихнему, ну типа доброе утро, здрасьте, до свиданья, пока (покамест – это другое) и спасибо.

Он их путал. Говорил невпопад. Вместо спасиба доброго утра желал. А уже день. Какое тут доброе утро, если солнце затылки жжёт. Китайцы – тоже мне маргиналы – вместо «здрасьте» спрашивают: «а вы уже покушали?»

Культ еды у них, вот они и повёрнутые на этот предмет. Расшифровывал и отделял одно от другого я ему не один раз. Даже надоело.

– Говори всем мерси с эскьюзми и похрену. Нас тут никто не знает, потому и прикарябываться не будут. Какое им дело, что мы – идиоты. Идиот, да идиот. Идиот он должен всегда извиняться и спасибо говорить. Что тут такого волшебного? В Париже таких болванов пруд пруди.

Опять сидим, сидим, опять ждём, ждём.

– Ща-ща, – говорит официант на ихнем языке.

Ещё сидим. Уже сердимся. И тут он пиво приносит. Мы: «спасибо, … … … …», а многоточия вместо дополнительных слов чувствуются сильнее любого «спасиба».

«БлЪ последнюю» и «суку такую» вместо четвёртой-шестой группы точек держим в уме, а лица насупленные, злые, будто у себя на Осеньке.

Наших «сук и продажных эрзац-девочек» ему насквозь видно. Но в глаз не даст. Мы же вслух не произносили. Да, там тоже не торопятся с клиентами. Не то, чтобы ненавидят, но и не потакают дурным клиентским привычкам: типа если ты припёрся, то ты король, и перед тобой теперь на цыпочках ходи.

Пьём, дальше молчим, других тем будто уж и нет: расстроились с такого обращения. А это, промежду тем, показатель дружелюбности и цивильности народа в целом. А у них по-другому: приехали в гости – живите по нашим законам. Это правильно.

А в уме жжёт: русскость виновата наша, или что? А мы ведь ещё трезвёхоньки! Или он со всеми так. Может эти, что рядом, тоже столько же ждали. А сейчас им уже хорошо, и вообще они уже привыкли, и им пофигу. Может сами, если в другом магазине или в другом кафе работают, ещё хуже медлят. Пришли, времечко тикает, а они не торопятся, читают газетки, бабёнки мундштучками потукивают, глазки красят, любуются собой, других рассматривают. Ни одной негритянки рядом, а нам обещали на каждом шагу по негритянке. Бим очень хочет сегодня негритянку, и даже лишнюю банкнотку по этому поводу с собой взял.

(продолжение: Париж, Paris, Парыж (9))






fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (9)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg


9

      Paris, Париж! Может Парис надо говорить. Там же «S» в конце, а не «Ж». Не понимать. Нихт ферштее! Мы, хоть и не немцы, а курить тоже хотим. Пепельницы нету. Лапша уже с сигарет свесилась. Всё равно нету пепельницы. Официант мимо пробегает: мол, ан – анус – жопа: – ну, некогда ему, и рукой по горлу. Занят он чрезвычайно. Он, видите ли, разносики разнашивает. Показывает: вы пепел на улицу стряхивайте, это не страшно. Все, мол, так делают. А мы: нет, нет, мы культурные люди, мы издалека не за этим ехали, четырнадцать тысяч километров на счётчике, нам поэтому пепельницу давайте. А мы у самого бордюра сидим, и прохожие через нас перешагивают. А мы им в ноги пепел – трясь, трясь. Бычки образовались в кулаке. Надоело. Неудобно.

Тут я придумал, вернее, вспомнил, как у нас в Молвушке делают: тушу я бычок об торец столика – а торец металлический – и ставлю его торчком на стол. Стол вроде бы из пластмассы. Об него тушить – греха не обернёшься.

Бим говорит:

– Гут, Кирюха. Молодец.

И своего ужасного быка таким же манером – хрясь. Стоят бычки, не падают. Бим им пальцем грозит: – Стоять, бляди!

– Может, трубку покурим? – вспомнил кто-то.

– В обед покурим.

– Рано ещё трубки курить, – сказал я, – мы тут быстро. Не надолго то есть: раскурить не успеешь, как уходить пора.

Ксаня говорит: так нельзя, мол, с бычками поступать: раскуривайте немедля трубку, а я вас при таком раскладе тогда подожду.

А потом думал-думал, думал-думал, да после третьей думы чисто по-бабски очканул. Обоссался то есть и целовать сандалии полез: «И мне, говорит, оставьте курнуть. Я тоже, мол, хочу. Он, видите ли, тоже человек». А мы посмеиваемся: «Держи в руке, – говорим, – свою пожелалку, а бычки в ширинку складывай».

Салфеток для бычков, вестимо, тоже нет.

А гостиница наша за углом в трёх шагах. Ксан Иваныч на этом основании говорит: «Стыдно». Увидят, мол, наши из гостиницы, – кто это, блин, наши, что за наши, тут нет наших – тут все чужие... Нет, считает Ксан Иваныч, вот эти чужие наши и опарафинят. Именно опарафинят, а не пожурят, или сделают вид, что не заметили, а сами заметят и расскажут другим нашим хотэльным чужим, и ещё посмеются под вечернее винцо: на пятом этаже русские живут, вглядитесь в них внимательней: они – ослы, грязнули, и трусы всей неумытой гурьбой вывешивают в окне.

И с французскими бабами, – мамзелями, если точнее, – нам тогда грозит полный облом.

Мог бы сказать и круче. А нас будто там ждут – не дождутся: русские ебаря, блЪ, понаехали, – в очередь, в очередь. Ага, ждут нас там! Заждались уже. Кисок перед зеркалом гладят... Другая рука на утюге. Под утюгом – трусики со спецдыркой и клапаном.

...А мы с Бимом не слушаемся Сашу и одну за другой: – хрясь бычка на торчок, хрясь, хрясь другого, следующего. Курим подряд одну за другой. Образовался лес таких бычков.

– Сосновый бор, – говорит Бим, – экологический паблик-арт.

– Родное. – Так коротко и точно сказал я, не привирая ни в одном слове. Могу найти точное и ёмкое выражение, хотя всего лишь провинциал. Но: талант. Хоть и провинциальный.

Ксан Иваныч – насупленный и в самом деле в карман бычки складывает. Мог бы и в кошелёк, в самый важный отсек. Мы посмеиваемся: «Да что ты, Ксаня, – дескать-мол, – олух ты небожительный».

Ксаню прорвало: «А идите вы все в жопу». Так и сказал, даже особо не матерясь, – он же в гостях у дружественной ему страны. Дальше можно не ходить: можно обломиться. Потом нахмурился больше, дёрнулся, покраснел, и весь свой набор из кармана и выставил. Стало два бора и один кедровый лес.

Пиво закончилось. Ещё попросили, подождали – принесли ещё. Весь стол уже в стоящих бычках. Тайга, блин, уже, бурелом, а не лес!

– Нам счёт, пожалуйста, месье, – сказал Ксаня.

– Это гарсон, а не мосье, – поправил Бим.

Ксан Иваныч даже не улыбнулся, хотя всё пиво выпил и ещё вдобавок расхвалил. Пиво как пиво. Лучше б красного вина попросил. Ждём. Приходит. Рассчитались. Ксаня показывает ему: бычки куда? Типа нам неудобно, мол. Мы, мол, – чистюли.

Официант ухмыльнулся, глянул по сторонам, и рукой – хлесть! – и все бычки на проезжей части.

– Это потому, что дорога – не их территория, – догадался Ксан Иваныч.

– Их территория только до бордюра, – уточнил Бим.

– А там уже федералы, федеральевая земля, – сказал я. Не подумав, ляпнул. Лишь бы что-нибудь молвить.

– Федералы! Тут муниципалитет, а не федералы. И не путать с кантоном, – поправил Ксан Иваныч.

Кантон – гондон почти – и я принялся надрывать живот.

А Ксан Иваныч юмора не понял и продолжил.

А Бим понял, но тему не подхватил.

– Красная линия проходит по бордюру, – рассказывает Ксан Иваныч, он же архитектор, – А что? а правильно делают. Если у них такое правило – сорить, то сорить надо на чужой территории, а не на своей. У них межевание чётче, чем у нас. У нас по тротуару до ближайшего газона, а у них по бордюру дороги.

И совсем будто некстати так заявляет, а я-то знаю почему: «Завтра с утра идём на Монмартр. Знаменитую гору смотреть будем».

– А что это? Как переводится? Неужто Гора Большого Мусора?

– Район такой. В виде горы. Просто гора, а на ней Сан-Крекёр.

Мы с Бимом насторожились:

– Где эта гора? Что за санкрекёр? Пирожные, печенюшки?

Заколебал своей эксклюзивной едой. И так в каждой стране. А их было девять подряд. Есть заставит свой санкрекёр.

– Это рядом, – сказал Ксан Иваныч, – от гостиницы рядом. На северо-запад надо идти. Я там был в прошлую поездку (где только Ксан Иваныч не бывал!), я всё тут знаю.

– Так, может, тогда уже не пойдёшь? Зачем два раза ходить. Мы одни сходим.

– Пойду... хоть лестницы туда ведут крутые. У меня, понимаете ли, сердце.

– И у меня сердце, – пожаловался Бим. – А автомобили как туда ездют?

– Для них – для жителей – крутые улицы. И для машин также – серпантином они. Вот и пойдём по этим серпантинам на художников смотреть... И молчать!

– Что? – взвились мы.

– Это такой план, – рыкнул Ксан Иваныч, – план есть такой. Утверждённый план. Есть. Да, есть уже. Я вчера всё за всех продумал.

Надо же – выдумщик какой, – с вечера за нас планы продумывать!

– Мы твой план не согласовывали, – сказали мы с Бимом почти один в один.

Ксан Иваныч впялил в нас рентген. Был бы пистолет, пистолетом бы причудливо пригрозил.

Двое послушно сжались.

Ксан Иваныч расправил огромные, по-интеллигентному слегка ожиренные рамены свои.

– По фотографиям я бы и не подумал, что Монпарнас на горе, – сказал я.

– Монмартр! – крикнул Ксан Иваныч, – молчите уж... ну что за тупые... волосатые. Люди... блинЪ... Буркнул в себя, добивая: «Мнят себя архитекторами, а...»

– А не Монблан? – вдогонку, когда уже и так всё было ясным, как божий день, дурканул обосранный провинциальный волосатик Порфирий Сергеевич Бим-Нетотов.

– Ну, молчите, а? Ну, право, что за идиотов привёз, – возмущается настоящий звездатый и умнющий архитектор по имени Ксан Иваныч Клинов.

Мы пожали плечами. Привёз, так терпи. Уже и кураж что-ли запрещён?!

Вот так, в общем. Задумайтесь, русские граждане, над проблемой мусора, а особенно: с кем едешь на отдых! Мусор можно превратить в яркую туристическую особенность и смеяться над этим, а вот с кем едешь – это трудно поправляемая проблема!

(продолжение: Париж, Paris, Парыж (10))
fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (10)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg

10
    
Короче, с Бимом мы договорились так: курить будем исключительно в окно, а не в помещении. Бычки складывать на карниз, – там щель глубокая – не выдует, – а перед отъездом соберём всю эту кучку, – сколько там? Ого, уже пачка растыкана, и всё, заметьте, – Порфирий, ты засёк? – ещё родное, из России: Винстон и Бимовские Нексте... и выкинем, как полагается, в урну. Урна в туалете. Туалет там – это не просто туалет, а целая комната со своим окошком и приличным холльцем... Во! Хольц приплёлся! Где сейчас этот Хольц? В Молвушке. Пиво допивает и скоро спать пойдёт. А мы тут. А он там. А мы ещё не пили с утра. Какие молодцы. А вот сегодня по культурному попробуем догнать упущенное...

Нет же! Бим всю нашу утреннюю культуру попортил: он полез в авоськи и глотнул из своего запаса.

...Вчера было так цивилизованно, потому что неожиданно для всех мало. Но для сна это полезно. Не надо вскакивать в туалет и будить друзей шлёпаньем тапками.

Тапки в гостинице есть.

– А неплохо бы тапки с собой забрать. – Это размечтался Бим. – Я в тапках на Эйфеля пойду.

– А бревно-то твоё типа Пень в багажнике, а машина в гараже, – напомнил я.

– Э-з-э, – протянул Бим, – Ксань, а пойдём сначала в… – И не успел сказать, как...

...Как Ксан Иваныч сразу всё понял, вскочил со стула и взъерошился: «Никаких брёвен! Ради твоего бревна в гараж не попрусь».

Вот те, называется, и друг. Бим тыщи километров бревно вёз, он живой, он его друг Пень, а в самом Париже его и «прокатили». И кто прокатил? Сам Клинов Ксан Иваныч. Лучший друг Бима! Вот же чёрт, как вышло!

– А я тогда не пойду на Эйфеля, – обиделся Бим, надеясь нас разжалобить, – что я там без Пня и валенок буду делать?

Но, попёрся. Но не в валенках, и не в тапках. Забыл перед походом одеть, или лень было подниматься в номер, хотя в отеле был лифт.

Его сандалии уже грязные и всегда трут ноги, хотя и растоптанные, а тут абсолютно мягкая, белоснежная бязь! И нет хозяйской надпечатки.

– Можно брать, – говорят в некоторых гостиницах, – за них вы уплатили, а реклама по миру пойдёт.

Будто за халявными тапками в Париж теперь всё рванут.

Бим, перед тем, как зашмыгнуть в гостиничную дверь, заглянул за угол, ворвался в магазин, растолкал прилавочный народ, и купил себе литр пива. Это меньше его часового минимума. Все аж удивились экономии.

Я решил, что у Бима стал заканчиваться суточный евровый паёк.

– Это мне на утро, – примиренчески сказал он, – в «швинский» стол такого добра не включат.

Точно, не включили в шведский стол пива. Но: за отдельную плату было и пиво, и вино, и прочие напитки.

ПЛЮС ПАРИЖУ!

Запишем плюсик в блокнот.

(продолжение: Париж, Paris, Парыж (11) )
fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (11)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg
11

Итак, Бим всегда спит голым. 1/2 Эктов про это уже писал. Кажется, роман называется «За гвоздями в Европу»... Хотя, блин, какой это роман – так себе солянка и обман зрения. Все в Угадайке плюют на этот роман... Пазлы какие-то... рваные, и читают его только потому, что меня знает полгорода и им любопытно, каким образом я там «ссу на Мрассу», и какого размера у меня член. Я тоже эти пазлы – надо же слово такое придумать – от слова пё... да ладно уж, – просто читал. (Чёрт, эту фразу с «пё…» чистоплюи тоже припомнят.) От корки до корки и несколько раз причём. Искал ложь и карандашом подчёркивал преувеличения. Конечно, там есть частица правды, потому что я ему – тому 1/2 Эктову подробно рассказывал, включая способ прикрепления палатки к земле гвоздями, но не пригодился вариант, ибо палатку так и не раскинули ни разу. А он, сволочь, или кто он там, записывал всё в свой грёбаный диктофон. С членом он приврал. Член как член, ничего особенного в нем нет. Я про член вообще ничего не диктовал. Всё это чистой воды выдумка из говняного его пальца. Про механическую сочинительницу ДЖУ-1, вбитую в джипиэс, обнародовал только в Париже и только своему ближайшему другу. Бим удивился, и будто бы поверил. А на самом деле неоднократно проверял, стуча втихаря по коробке со всех сторон и ища нужную кнопку.

Феров ему! Секретик заключался не в кнопке, а в комбинации кнопок.

Испорченный он, и гнусный тип, этот 1/2Эктов. Разве что не голубой; но ему до этого голубого только один шаг сделать. Спрошу как-нибудь при встрече честно. И объясню, что мне лучше видно, какой у меня член. Член у меня родной и мною горячо любимый, особенно по утрам, когда с просыпа встаёт, а там у него в книжонке – бумажный и приукрашенный. Вроде главного героя. Будто бы он мной руководил, а не моя умнющая голова с термопарой... Нет, механический сочинитель – вот это настоящая вещь. Опасная для мира вещь. Хуже бабы. Хуже вулкана, если каждому писателю дать. Да что писателю: дай обывателю наиобыкновеннейшему, возомнившему и что? А что? Пи, пи, пи и… и здец литературе! Нельзя ходить с голыми пятками – правило вулканических прогулок. Не догоняю возможностей.

– Медь, железо, газ. Возгонка. Тыща градусов. Маска. Скафандр. Венера. Застряли. Запах палёного. Образование новых минералов…

– Чаво?

Тут же писк:

– Отвлеклись. Ездец, 3,1415, π, Никарахуя, пи-пи-пи, золото, жилы, платина, текут, пи-пи-пи.

Бля-а-а! Щас сгорит.

Нет, недоработанная ещё штучка. Ща точно сгорит! Выключаю прибор. Он ещё и недоволен. Точно, баба он…

Потом 1/2Эктов приставал неоднократно: а как вот тут у вас было, а вот здесь это ты пёркнул, или это был Порфирий, или он изначально ослышался?

У него диктофон какой-то хлипкий, постоянно барахлит, а про Париж у него вообще все записи пропали. А Малёха, надо сказать честно, мои записи все прослушал – я ему скидывал всё в ноутбук – а потом, поняв, что там про него нет ни одного хорошего слова – а мы с Бимом про него немало правдивых слов сказали – всё вычистил, думая, что я забуду. А у меня память о-го-го! Даже Бим удивляется. А ларчик тут простой. Я гляжу на фотографии – а их немеряно – и тут же всё слово в слово будто оживает или просыпается. Инфраструктура мозга. Мозжечок, правая половинка, совместная работа, творчество, органы чувств, изображение…

Бим вспомнил о том, что мозг человека заполнен всего на пять процентов и то в основном лежит на дне, а если покопаться, то и найдёшь. А остальное как бы в оперативке – всё, что нужно ежедневно пользовать. Для вскопки дна, то есть, чтобы поднять давнюю муть, для этого надо иметь только ключ, а вместо ключа существуют фотографии. Вот так-то вот.

Короче, я не стал Эктову повторно диктовать. Пусть обходится, как знает. Потому он на Мюнхене всё и закончил. Придумать-то с нуля нелегко, а память у него никудышная. Он, вообще-то так и сделал. Остановился на полпути. И никакой связи, никакого общего смысла. Одни намёки, слёзы, мат, завывания по собственной гениальности. Это так и есть на самом-то деле, только часто оно всё дремлет. Так часто, что пора бы гениальность засунуть в жопу, подтереться сиренью, и... поделиться, кстати, должен был плодами гениальности. А бабки поровну поделить на четверых.

Хотя, что делать с Малёхой? Может на троих делить? В смысле: тоже, что ли, равную долю выделить, или пусть всей семьёй одной долей обходятся?

А если начать делить на техсовещании, то Ксаня сто процентов вперёд, что тоже завопит: «Малёха такой же член путешествия, как и мы, ему тоже полагаются роялти».

То да сё. А ещё: «Зачем его унижать, он хоть и молодой, а тоже свою долю в литературу внёс...»

Включите ещё мехсочинителя! Ему всяко половина. А это я! Я! Я! Остальное можно делить как хотите.

– Хотя, какая это литература, если с механикой! – скажете вы. – Так себе – воспоминалки. Мемуарная ветошь.

А ведь и за эту ветошь денег отвалили. Один чувак дал аванс. Накинулись издательства – началось с «Альтернативы», а потом подхватили другие, и отвалили деньжищ столько, что он тут же втрое увеличил квартиру. Сволочь этот 1/2Эктов. Вся слава и позор ему, а нам хрен с редькой. – Поживайте как можете, граждане, а он, типа мол, уже закончил. А сюжет откуда? Разве не мы своей шкурой отрабатывали этот сюжет? А этот тем временем губил бумагу и наполнял гигабайтами компьютер. Да идёт он в... в далёкую Далёкку пусть идёт!

Спрашивает: а с бабами ты привирал, или это было на самом деле? Негритяночку имели, или нет? Он же не знает точно – что я делал с «тогушкой» – ну, негритянкой из Того, в туалете – жизнь я свою ей рассказывал на русском языке, или рылся в кошельке, чтобы полностью заплатить по прейскуранту.

А Бим что делал в номере целый день, пока я по Парижу один бродил и рисковал жизнью? Что, за живое взяло? Ага! Так я вот всё взял и на тарелочку перед ним выложил. Как же! Дожидайся! Бабки покажи, потом поговорим.

Короче, были у нас свои тайны, и никогда этому пол-Эктову всего не узнать.

И так далее. Вранья в его книжке не пересчитать. Крокодилы какие-то. Какие, к черту, крокодилы в Париже!

Хотя кое-где славненько прописаны наши похождения. Местами я даже горд за себя, а Бима бы я прописал ещё больше. И всем он раздал по полной. Всё как есть, без особых прикрас. Хотя нет, преувеличил, будто в лупе... и подкрасил ярче. Это с его слов, а «похищнее» – это моё определение, так оно вернее. Ксан Иваныч, дак тот сказал прямо: «Не буду я этот его грёбаный псевдороман читать, даже и не уговаривайте... и Малёхе своему запрещу».

Угадайкины полки валятся с такой тяжести книги.

Ага, запретит он! Войной пошла коса на камень.

Хотя сначала всё было ровно наоборот. Интересовались поначалу все. Даже я. Хотя, отвлёкся, с чего я начал?

... А-а, вот.

(продолжение: Париж, Paris, Парыж (12.1) ) fрэндить автора pol_ektof
Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (12.1)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg

12.1
      Собственно, ляжек у Бима нет. Поскольку и ноги у Бима – только одно название. Кряхтелки, а не ноги. Что это за ноги и мышцы у преимущественно сидящего человека, ежедневно пьющего пиво в неимоверном количестве, до полного усрача, когда к концу дня и эти, так называемые ноги уже не ходят, а переставляются по необходимости неупаденья.

Да, Бим поскорее хотел вернуться в гостиницу, чтобы наконец-то отдохнуть от невообразимых ежедневных гонок. Но сначала нужно было отдать дань Парижу и возложить к какому-нибудь серьёзному памятнику венок от Сибири.

А ещё он мечтал посидеть на Пеньке под Эйфелем, который он вёз с собой специально для этой цели, и сфотографироваться с ним в обнимку.

Бим за первый день прогулки облапил не один фонарный столб, пару раз намеревался блевануть в самых известных местах. На фотографиях этого вечера Бим выглядит расплывчатым облачком. Грех это фотографа или нечаянно сфотографированная параллельная Суть Бима, никто не знает.

На Пигали от Бима последовало первое предупреждение: если сейчас, – дескать, – не остановимся и не выпьем пива, то он блеванёт прямо на асфальт.

А в Париже асфальта больше, чем тротуарной плитки и булыжника. Так что многие мечтатели ошибаются, когда говорят, что хотят парижский булыжник потоптать. Его типа, мол, разные известные личности топтали, и они тоже хотят приобщиться к знаменитым следам.

Через полминуты у Мулен-Ружа (а это тоже на Пигали): «Я вижу лавку!» – орёт.

– Ну дак и что с того?

Снова: Вон там вон хорошая лавочка, дескать, на аллее пристроена. Если не передохнем чуть-чуть, дескать, то он дальше не пойдёт. Пугает: сами идите, мол, а он останется. Доберётся как-нибудь до дому сам. Это не из Сенегала шлёпать. Дался же этот Сенегал. Это что, страна? На берегу? Чего? Какой-такой лужи?

Мы с Ксан Иванычем звонко-серебряно переглянулись. И Ксан Иваныч от такого определения лукаво блеснул глазом, что означало: сейчас мы его (Бима) испытаем на прочность:

– А что, Сергеич, давай так поступим. Мы приехали сюда, чтобы посмотреть Париж, а не тебя в обнимку с бомжами, – а так оно и было, – а если ты будешь молить пива на каждом шагу и нас шантажировать, то мы Париж не посмотрим. Правильно, Кирюха?

Естественно, что я подтвердил.

– Так вот, если хочешь, – продолжил Клинов, – то оставайся тут и иди дальше своим ходом, пей своё пиво сколько влезет, а мы с Кирюхой пойдём по своему...

Ксаня хотел рассказать про свой маршрут. Но Бим прервал его.

– Сосать! – громко выкрикнул он так, – а мы шли по зебре в этот момент, – что вся идущая толпа вскинулась на нас, как на идиотов, а девочка в юбчонке, что шла впереди, подскочила на месте, остановилась, обернулась и уставилась на Порфирия.

– Я требую от них продолжения разговора! – сказал Бим французской девочке и ткнул в нас пальцем. А девочка, видать, такая же горемыка-путешественница, что и мы, только женского рода, и, судя по миндальным глазам и верёвочной причёске, не русская.

Носительница дрэдов отвернулась, не пожелав ни малейшего сосания. Удостоила нас только беглым взглядом, фыркнула и не стала знакомиться с Бимом. Вынула молча свой фотоаппарат, презрительно – одним взглядом – на расстоянии оценила мой, и стала своим дорогим фотоаппаратом вертеть и обезьянничать перед другими, перед более пёстрыми людьми. Там куча бульварных фотографов собралась. А она вертит и вертит, будто профессионалка. Вот, мол, какой у меня агрегат – не то что ваши допотопные мыльницы.

Мы уже перешли и стали в ось бульвара.

– Я сейчас пофотографирую тут, а вы можете начинать переговоры. – Это сказал я. А товарищи отошли ругаться в сторонку, чтобы никто не мешал.

Делать нечего. Только лишь от безысходности я сфотографировал Мулен Руж снизу. Потом шмыгнул на проезжую часть. И, пока стояли и ждали машинки, успел снять с середины перекрёстка. Вернулся на аллею и поднял камеру над головой. Нацелился и снял с нижней точки, стараясь, чтобы в кадр максимально попало то, что можно было разглядеть под юбкой девчонки-обезьянки.

Она вычислила, что я занят не совсем достойным делом, и стала отмахиваться. Кыш, типа. Погрозила пальцем. Показала на полицейского: сейчас он тебя! вмешиваешься в частную жизнь, пристаёшь без моего согласия.

Я отмаячил, что всё, мол, нормально, достоинства не ущербляю, барон не барон, а делаю художественный снимок. Потом приблизился к ней, жестами пояснил – чего от неё хочу – её крупный план с фонарём – она согласилась, говорит – давай, но только один раз, а потом мотай отсюда. Я сфотал тихонько серию – в движении. Когда фотаешь один раз, как правило, объект моргает, а если семь подряд, то, братья-племянники, можно выбрать, хоть и с худшим качеством. Денег за съёмки не даю, но и, сознайтесь, не беру. Гордитесь, господа!

А она, девочка – типа в обмен – направила на меня свой аппарат, а я был на фоне мельницы.

Стены мельницы покрашены в малиновастенькое бордо – примерно так, как какой-то древний императорско-киевский юнкерский лицей, симулирующий перевязь драгуна или какого-то кренделя на коне.

– Так оно и было всегда с цветом, – говорят истинные аборигены.

А крылья ветряка вроде бы и не вертятся. А может, и вертятся, но только исключительным вечером. У них тоже экономия.

– Штаны снять? Я сниму. Хочешь? – спросил я девочку жестами. Если бы она сказала «да», то я, не смущаясь, тут же снял бы. Но она сказала «нет». Постеснялась, видишь ли. А когда я уходил, она повертела пальцем у головы и сказала, повергнув меня в шок, на слегка ломаном русском: «Такой пожилой, а этакий дурак».

Тут-то я прямо охнул.

– Ого, – думаю, – нарвался на русскую барышню с миндалём – видно восток в зачатии всё-таки поучаствовал, и в дворянских традициях воспитанную. Надо же, и сколь же их тут таких хитро перекрашенных? Щелкунчики!

Нужной колкости для мгновенного ответа не нашлось. Суд по правам человека эпизода не видел. Поди докажи!

Отошёл я. А кто запретит? Почём съёмка? А нипочём. У русских такое бесплатно, а вы тут чего изволили выдумать? Шесть тыщ долларов за кадр? Я же не журналист из Монда. А не пошли бы вы в Сорочи! К цыганам. К не таким, как все нормальные.

(продолжение Париж, Paris, Парыж (12.2) )

fрэндить автора pol_ektof
Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (12.2)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg

12.2  
       – А я русскую мамзелю видел, – сказал я друзьям попросту, не включив египетской ажитации. Естественно, что без Египта впечатления не произведя. Друзья были шибко заняты междоусобными разборками.

– Я тут Бима уговорил, – выдавил Ксан Иваныч, проведя дипломатию, – он согласен пойти дальше, но только до первой пивной точки. Так договорились, и я согласился. Ты тоже, товарищ, соглашайся.

– И проституточек не забыть! – скромно, но уверенно добавил антигерой дня. Он в каждом городе Европы, где мы останавливались, хочет, извините, выибсти по одной аборигенке, но пока что-то всё не вытанцовывалось. А проехали уже полмаршрута.

– А ты с проститутками уже знакомился вон там.

Ксан Иваныч показал наискосок через перекрёсток, за вереск и каштаны, где мы совсем недавно проходили и глазели в стекла. Там Бим сфотографировался в витрине, где была нарисована удивительно красивая, просто удивительной скульптурности жопка – даже лучше, чем у моей молоденькой подружки – и фаворитки, немного модельки – Даши Футуриной. В кадре так и есть. Меня не видно, так как я уткнулся в фотоаппарат, наводя резкость на пустоту, а Бим, вертясь рядом, устроился практически правильно, и пропечатался в попе, в самом красивом месте попы, а попа – вау! – повторяю: каких ещё поискать.

Я так думаю, это была попа русской красавицы и модели.

Французские попы, не говоря уж про их... если ласково, то киски… короче, эти самые французские «киски» гораздо страшнее наших родных. Не верите, зайдите в Интернет. Там золотой крест торчит в жопе ужасной, хоть и юной монашенки и надпись по-французски: «Господь терпел и нам велел». Русские до такой крутизны безнравственности не догадаются. А волосня там такая свислая, будто в этом порномонастыре псевдомонашки с рождения не пользуются бритвой. Будто им там причёски на лобке специально выращивают для порнофотографии.

Действительно, что нашли в древнем с виду Порфирии проститутки – непонятно, но облепляли они его так густо, как мухи садятся на лучшее в мире гуано. Бим, если это прочтёт, – непременно обидится. А может, наоборот, возгордится. Бима в этом смысле понять сложно. Он будет прославляться на любой основе.

– Это были проститутки? А я и не понял, – расстроился Бим, – эх, проституточки мои, лилитуточки. – И шатнулся в сторону этих платных тварей, – мужики, я щас вернусь.

Хотя может быть они и не твари вовсе, а приличные девочки, студентки, или стервозы ибн Ливия, или просто такая выгодная работа: моё тело, что хочу, то с ним и делаю. Или французское правительство их специально собирает в этом месте для привлечения клиентуры. В эти заведения, стриптизы, шоу-балеты, фолибержеры разные, кабаре выстраиваются огромные очереди, аж начиная от третьих по счёту домов.

– Пойду с ними полюбезничаю, – добавил Бим к сказанному, уже на ходу. Качнулся и поддёрнул сумку ближе к телу.

– Стоять!

Теперь уже кричит Клинов. И снова толпа вперила глазья в нашу тургруппу.

– Порфирий, йёбс ж твою мать, – укоризненно и вежливо – если это про интонацию, а не про текст, продолжил Ксан Иваныч, – ты же, бельдюга такой, только что клялся в усталости, а сам опять... Вот зачем, блЪ, а? Зачем, блЪ, опять, блЪ, начинаешь?

Ксаня нагрелся как спираль пятидесяти… нет, стапятидесятиваттной лампочки (была такая подружка у меня на потолке, быстро истлела, и бюджет сгорел) и Бим соответственно поднял руки вверх. Музыка из Щелкунчика, часть, где рыдают. Он сдался, он подчинился товариществу, покорился большинству и оттого возгордился. Музыка из Щелкунчика, где принц уже под ручку с девочкой, и мчит на снежинке невесть в какую родину с белыми лебедями, и все богатые, и не хотят никаких революций. Вражьи крысы побиты. Сплошной ля-мажор и вальс.

Анализатор мой молчал. И Сочинитель молчал. Они плакали в это время от счастья. И эту дурь в них втолкнули, потом объединили. Оно не баба, он-она-оно – тупо сентиментальная девчонка с цифровыми волосами, голубыми небесами и какими-то глазами! Он-она не увидел-ла постель-ли. О чём, девочка Лю-Ли, смеёшься? Это дело поправимо… кш-кш-кш… и ты отыщешь свою последнюю золотую монетку номиналом с полцарства за коня…

Даже из минусов можно сделать плюс. Для этого нужно заполучить два минуса и сконструировать из них крестик.

– Я так, я это... я для куражу. Вы же тоже куражитесь… иногда. Так? Мы сюда зачем ехали? Чтобы по струнке ходить?

(продолжение Париж, Paris, Парыж (12.3) )

fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (12.3)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg

12.3
      –  Я? Никогда! – грозно отреагировал Ксаня, – не жужжи: для куражу, жужужу. Блинс! Мы, щёлбана в лоб, в чужой стране!

Ксаня смертельно боится сочетания этих двух свиду обыкновеннейших слов, взятых в курсив.

– А если ты в чужой стране, а мы в чужой стране, и если так будешь себя вести, то гуляй один, а нам твоя дальнейшая жизнь не интересна. Не хватало, чтобы мы тоби из полицайи вытаскивали.

Генерал наш успевает по ходу фразы шутковать языком. Литературно подкован. Кое-когда покруче будет самого пол-Эктова.

Бим уткнул голову в асфальт, как страус в песок: он, кажется, просто посмеивался над Ксашиной горячностью и его надуманными страхами. Биму везде хорошо, особенно, если он с наполненным бурдюком. С пивом он герой. Без пива – беспомощный, бедный, обиженный судьбой ребёнок.

Он поддел сандалией бумажку.

– Ты же сам грозился, – продолжил Ксан Иваныч, проследив траекторию бумажкиного полёта, это мгновенно навело его на мысль о воздухоплавании, – вот ты вот так: приеду, мол, в Париж, беру билет на самолёт и уезжаю нахер. Говорил так? Вспоминай, говорил?

– Ну, говорил. Только не на хер, а по-женски... в пим дырявый, плиз...

– Правильно, говорил в Праге, и в Люцерне говорил, и в Карловых Варах заявлял, и в Регенсбурге...

– А мы разве были в Регенсбурге? – это подшутил Бим.

– Пошёл в свой продранный валенок! – Ксаня не удостоил просранный так же, как Карловы Вары, Регенсбург и прямой вопрос Бима вниманием, – в Мюнхене дак вообще запоносил. Кого? Нас хотел испугать? На колени поставить, шантажировать вздумал? Вот подумай, может, та самая пора пришла? А нам с Кирюхой пофиг. Правильно, Кирюха?

Ксаня повернулся ко мне, а я пожал плечами и ухмыльнулся: что мне – предоставляется выбор с кем ссориться, а кому жопу подлизать?

– Короче, покупай самолёт и уйобывай в свою Россию... – сказал Ксаня Биму, не дождавшись от меня ни ответа, ни поддержки, ни нейтрального привета. И добавил: «в Обдель-Насер свой».

И сам испугался своих же на самом деле вполне оригинальных новогеографических слов. Зачем тогда обострял?

Ксан Иваныч наконец онемел и плюнул в сторону Булонского леса, то есть на северо-запад, двадцать часов тридцать минут по джипиэсу: «Вот! Я кончил».

И я кончил.

Да, кончил. Но, не в Булонском лесу. Петуху и быку. Но, не в этом король-э-встве. Полный животный минор! Лады-ы-ы! Кому-у-у воды. Моё почтение!

Я кончил считать – сколько раз Ксаня пошлёт в Обдель-Насер Бима.

Получилось десять Обдель-Насеров, а ещё пять раз послали в италград Пизу...

Все десять мужских и пять женских органов я пропускаю – достаточно раза – потому что это об одном и том же, только на разный лад.

Ксан Иваныч просто не умеет компактно оформлять свои мысли. Потому, что он категорический поэт архитектуры и славный, по большому счёту, человек.

И заранее знает, что если даже в усмерть перессорится с Бимом, и что, если бы у него в этот момент было бы двуствольное ружье на два патрона зараз, то он всадил бы в Бима шесть потенциально возможных пуль, не брезгуя каждый раз перезаряжаться и клацать затвором, а потом – по окончании содержимого патронташа (большая часть пуль выпущена по пустым бутылкам и ни одной утицы не пострадало), то стукнул бы ещё прикладом, чтобы не видеть эту проклятую рожу, то...

(продолжение Париж, Paris, Парыж (12.4))
fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (12.4)

0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg   

12.4
      ...То не пройдёт и десяти дней, как он снова будет целоваться с Бимом, пить по вечерам с ним пиво и виски с коньяком в пропорции 1/1, проигрывать в макайском казино деньги и строить планы на совместную поездку в следующем сезоне в Нью-Йорк с продолжением пьянств на юкатанских пастбищах с посещением майянцев, отоми, ленка, ну (племя такое, а не просто ну), с пересечением экватора и знакомства с тапуйя, пуэльче, и… словом, на что хватит бабла и в помощь Кирьяну Егоровичу, мечтающему разгадать тайну Наски и отколупнуть кусочек от золотого запаса инков на дне Титикаки и в тоннелях под Макчу-Пикчу, а это все сто процентов, то и…

...То и вообще он любит не золото, а Бима. И прощает все его недостатки и...

...И, если Бим был бы женщиной, то он женился бы на Биме, как только бы узнал эту половую тонкость. Но Бим никоим образом не поддавался на фантазийные провокации Ксан Иваныча.

А если бы у Бима было бы золото, то он ещё больше полюбил бы Бима. А, поскольку золота у Бима нет и не будет, то он бесплатно любит Бима и…

Тут у меня проявились слёзы, потому, что я сам люблю Ксаню, хоть Ксаня и не девочка. А зря: постель мы уже делили. То на троих, то на двоих.

Ха-ха-ха: я представил, как читатель тут поморщился. Спешу успокоить: никто из нас не пидор! Вы же так подумали в самом начале? Успокойтесь, моногамные, трижды порядочные, безгрешные и независимые, лучшие в мире, иммунно защищённые, монголотоптанные да недотоптанные, правильные русские граждане и домохозяйки.

Я люблю Бима без золотого запаса со всем его ничего не стоящим поносом.

И защищаю.

И, идя рядом, или как на минном поле большого Парижа – след в след, оберегаю его в пьяном виде, разнимаю с фонарями и с полицейскими, с оградами, лавками.

Я отдираю его от мусорных контейнеров, поднимаю с газонов, бордюров, перетаскиваю через шлагбаумы, стаскиваю с рельс, мирю с… и перевожу, как могу, болтовню с бомжами, знакомлю с девками, оттаскиваю от малолеток, ищу для него туалеты, стою на стрёме в обоссываемых им углах, слежу за маршрутом, как настоящий гид или Катька-навигаторша, раскуриваю для него его же трубки, ношу его сумки с пивом для утра и...

– ...А в трезвом виде лучше Бима нет человека. – Так бы я сказал врагам Бима.

А вот и Бим опять.

– Ладно, Ксаня, успокойся, – сказал Бим, – будем делать по плану. Главное – не волнуйся. Ты нам брат или кто?

Ксан Иваныч не ответил брату, озадачился на «кто», словом серьёзно озаботился своим местом в коллективе. – Может, и брат.

И мы, может, – его, конечно, братья, но не самые родные и не самые вежливые и не самые отзывчивые и тонкие... А сколько раз мы оставляли Иваныча с сынишкой, Малёхой то есть, наедине! Иваныч этого нам до сих пор простить не может... С другой стороны мы – верные друг другу, и плывём в одной рваной резиновой лодчонке, и вычерпываем, вычерпываем, и всё, блинъ, не тонем. И только потому, что держимся за руки… Спасение утопающих – дело совместное, вот бы я как повернул советский завет.

– Сейчас по твоему плану станем жить, Ксан Иваныч. Кирюха, тебе нравится его план?

Противный Бим тут открыто лизоблюдничает, но... кошке любое молочко приятно, особенно если до того напинать ей морду.

– Мне нравится не наш план, а мне вообще просто нравится в Париже, – сказал я в отместку всем, – пойдёмте уж, пойдём туда, где мы ещё не были.

А не были мы во многих местах. Таких мест, где мы не были, было в сотню раз больше, чем тех, которые мы посетили, сфотографировали и ощупали.

Стоит ли говорить, что Бим по дороге домой нажрался, хотя внешне пили вроде бы поровну. Но Бим иногда отлучался на сторону.

Отлучался он ровно настолько, чтобы замахнуть кружак.

Так быстро, как Бим, пить никто не может. Даже Ксаня. И заприметить все Бимовские отлучки – это всё равно, что рыбу в мутной воде разглядеть и поймать её щепоткой.

Пока мы снимали красоты Парижа,   Бим – под видом посмотреть красоты в другом месте – плавал вразмашку до магазинов. И, надо же! находил там с ними – бог мой, разве это возможно – общий язык.

У Бима есть козырь и ключ: «Бир!!!»

BIR – простое, красивое, короткое, ясное слово в любой стране! Улыбка, пьяная непосредственность, замашки колпачкового шута – и незнакомый человек хоть в фуражке, хоть лысый, на некоторое, правда на короткое время становился лучшим другом Бима, и согласен был ехать с Бимом в Россию, чтобы познакомиться с роднёй и блядями Бима. Последними Бим делился без зазрения и угрызений, будто остатками от праздничного торта, который всё равно одному уже не съесть.

(продолжение Париж, Paris, Парыж (13-17))
fрэндить автора pol_ektof

Литтл Маунтинмэн

Париж, Paris, Парыж (13-17)


0 0 0 парижparisпарыж 250.jpg


13

...В Люксембургском саду у нас уже было красное вино и открытая банка с маринованной селёдкой, которую мы везли аж с Плато Дефанса, изредка вылавливая отдельных особей за хвостики и глотая их особенным волендамским способом. Потому нас принимали за голландских идиотов и не били в морду. Так как соседей не принято бить.

А ближайший туалет был за ближайшим каштаном на газоне. Интересно, тут были слеживые камеры, или нет?

На воротах и по центральным аллеям точно были, а что специально на русских нужно ставить камеры – ещё и между деревьями – французам невдомёк, потому как они люди порядочные и ко всем извращениям русо туристо не приспособились.

И мы самые последние, абсолютно неарестованными, не закованными в кандалы и наручники, тихо, будто шептуны, выпущенные из прекрасного лона Карменситы, смирно выслушав все инструкции охранника-полицейского Паралиса, по очереди будем уходить из славного Люксембургского сада. И даже не удосужимся пройти для просмотра дальнего конца.

Что прекрасного и достопримечательного можно узреть в перспективной дали крошечно-ладошечного – нехай знаменитого – Люксембургского сада? Как что, а вдруг тут фланировал когда-то Казанова? Как этот великий плут, мошенник, любовник всего, что движется и имеет по две сиськи, как смог он не заметить всех прелестей Люксембургского сада? Что, тяжело ему было на время покинуть свою грёбаную и разящую йодом Венецию...

– Бим, кто был раньше, Казанова, Венеция, или Люксембургский сад?

– Почём я знаю, – сказал Бим, – а зачем тебе это?

– Хватит фросю пороть, – прикрикнул генерал, – вон нам ваш Паралис уже намекнул, что наше русское время уже вышло. Ни одного иностранного человека в саду уже нет. Все нормальные туристы по ихнему европейскому времени живут.

Мы посмотрели по сторонам, взглянули в небо. Что за чёрт! Ещё светло, а сад уже под замок запирают. Чего там охранять?

Ксан Иваныч выскребся первым и ждал нас с Бимом на выходе, опершись о решётчатую ограду, и поглядывал на свои грёбаные часы, купленные в европейском Люцерне за шенгенские бабки. Мы с Бимом окропили куст можжевельника тёплым – с винной пенкой, и выползли в мир тоже: «Спасибо, стражник Паралис, за твою нарошную слепоту».

Зачем Ксан Иваныч нас сюда привёл? Зачем вставил в свой план? Лучше бы сводил в Сорбонну. Там промелькнули симпотные развалины древней часовенки и, может, именно отсюда начинали своё плавание студенты-ваганты.

Вообще, Люксембургский сад – это так себе – одно звучное название, за которым стандарт и пустота. Деревья как везде, песок и гравий как везде – могли бы и плиточку разложить – но нет, парижане оставили сад в неприкосновенности, в таком виде, в каком он бы тогда. А когда было это тогда, знают только сами парижане, если они, конечно, послушные, с записными книжонками и ведомые экскурсоводом.

А вино в этом саду не принято пить. Тем более – раскладывать селёдку по лавкам и из салфеток изображать тарелки. Мы были, вероятно, первыми в мире, кто, наплюя на вывешенные запрещения, расположился на скамейках знаменитого этого сада со своим, правда, французским вином. И жуткая гордость оттого распирает. Мы неплохо шифровались. Ни один надзирающий не смог, или не захотел нас поймать на преступлении против нравственности.

Поссать в знаменитом месте и не пойматься – тоже повод для радости.

Во всяком случае, именно это простейшее действие в цивилизованном мире даёт тебе основные баллы, с которых твои нормальные, и даже культурные, в принципе, товарищи не только больше всего смеются, но, на основании этого считают тебя не зря съездившим за границу.

Может, посмеивались жандармы, охранники, глядя в мониторчики, но не подходили. Или заискивающе или как-нибудь по-другому поглядывали издали, притворяясь, будто сор метут шваберками: зачем им лишние проблемы с этими идиотами русскими?

А скульптурки там, как и везде по всей Европе: Апполончики, Амурчики, Психейчики, королики разные, герцогиньки с принцессками, фавориточки с пидорасиками под ручку.

Хоть бы музыку включили. Но, нет ничего. Зайчиков нет, кузнечиков нет, птичек тоже нет.

Словом, соловейчики и прочая живность – по причине присутствия шумных и выпивающих русских вроде нас – в Парижиках не водятся. Есть белочки – так разве это дикие животные? Это просто котики своего рода, которые питаются орешками, брезгуют помойками и могут фланировать с ветки на ветку, и носиться между деревьями, распушая хвост.

14

На шикарных ступенях Дефанса, ведущих в небо, также раскладывались то же красное домашне-французское вино и та же селёдка; но то было с дождливого утра, когда банка была ещё полной и мокрые хвосты свисали с краёв.

Там Бим с Сашей почти что целовались взасос и объяснялись друг другу в вечной дружбе. Бим скалил в облака знаменитые свои жёлтые зубы, Клинов дурацки хохотал, странно улыбался и подмигивал облакам, которые готовы были всплакнуть дождичком от умиления.

А я их фотографировал и находил декорации великолепными, а сцену поэтичной.

Кадры были, действительно, классными, и потому – по приезду на родину – немедля попали в Интернет.

15

Это была наша вторая точка – из важных, нужных и гордых – в Париже.

Но за толерантностью и ... как это... когда всё по порядку... забыл... а-а-а, хронология, мать её ити, такой цели у меня нет.

Как бы краткий журналистский отчёт. 1/2Эктов тут бы развёз на новый роман. А так мы быстренько пробежались, отметились пивком и мигом ускользнули в следующую главу. Или в повесть. Или туда, где нам Варвара Тимофеевна успела намекнуть, что кроме Лувра и Египта есть ещё другие пирамиды, причём даже белые и с алмазами на вершине. И где они есть? Кто бы мог подумать! А стоят они в самом что ни на есть центре Сибири, почти там, где мы живём. Называется эта местность... Да, ладно с этой местностью! Ладно, что девятнадцатый век, перед самой революцией. Охрен, охрен! Нет, всё-таки назову этот уголок: «Таёжный Притон».

Вот так название! Не ошибка ли? Может «затон»?

И прозвучало оно громом небесным в Лувре, в самом великолепном Лувре, где раньше, кроме вшей и тараканов, жили короли и трахали в мансардах и за статуйками фрейлин с подлинными фамилиями.

В Лувре, где вокруг новёхонькой пирамиды налита вода, где вечерами солнце бросает на стёкла и структуры такие фотографические спецэффекты, что даже сам Пей не предполагал этого.

Пей, Пей, просто пей.

Пей, пой и мочи ноги в бассейне, загляни в пирамидку, найди там память о Дэне Брауне...

Что он там закопал? Память о святом Граале?

16

А под кладбищем если что: под кладбищем – то, что мелькнуло в начале, – Бим подразумевает Париж.

«Европа – это кладбище истории» – сказал какой-то умный человек, а Париж – это кладбище кладбищ.

Бим в эту формулу свято верит.

17

В Центре Жоржа Помпиду никто из нас ничего не пил. Это удивительно, и тянет на масонскую медаль.

Бим, заложа руки за спину, оглядел окрестности, сфоткался со старым англичанином без имени, пощупал трубы и конструкции Центра и, сказав одно-единственное слово, – «шкилет!» – пошёл глядеть на кинетические скульптуры Жана Тэнгли в бассейне Стравинского.

И, вроде бы, швырял в скульптурок сигаретами. И, вроде бы, даже попал в железную плавающую шляпу.

– Ух, ты, – сказал он, – наконец-то что-то полезное в Париже увидел.


(продолжение Париж, Paris, Парыж (18-20 & coda) )



fрэндить автора pol_ektof